[Marya]

Цитирую на русском:

Я полагаю, возвращение Гандальва и в самом деле представлено не лучшим образом; и еще один критик, столь же подпавший под очарование книги, как и вы, как ни странно, использует то же самое выражение: “надувательство”. Отчасти причиной тому - вездесущие требования повествовательной техники. Гандальву полагается вернуться в такой-то момент, и здесь же следует объяснить, каким образом он выжил, во всех допустимых подробностях, - но сюжет развивается стремительно, невозможно тормозить повествование ради пространных рассуждений, задействующих весь “мифологический” фон. И так-то без небольшой задержки не обойтись; хотя рассказ Г. о себе я безжалостно урезал. Возможно, мне следовало бы слегка прояснить дальнейшие замечания в т. II (и т. III), относящиеся к Г. или вложенные в его уста, но я умышленно сводил все аллюзии на высшие материи к всего лишь намекам, заметить которые способны лишь самые внимательные, либо оставлял их в виде символов, вовсе никак не объясненных. Так что Господь и “ангелические” боги, Владыки или Власти Запада, лишь едва-едва проглядывают в таких местах, как, скажем, разговор Гандальва с Фродо: “за всем этим действует некая иная сила - превыше любых замыслов создателя Кольца”; или в нуменорской молитве Фарамира за трапезой.
Гандальв действительно “умер”, и был преображен: и это кажется мне единственным настоящим надувательством - изобразить то, что может быть названо “смертью”, как если бы оно не имело ни малейшего значения. “Я - Г. Белый, возвратившийся из пределов смерти”. Возможно, ему скорее следовало сказать Змиеусту: “Я не для того прошел сквозь смерть (не “огонь и воду”), чтобы перебрасываться лукавыми словесами со слугой”. И так далее. Я мог бы добавить еще многое, да только оно посодействует лишь разъяснению (возможно, занудному) “мифологических” идей, существующих в моем сознании; боюсь, оно не устранит того факта, что возвращение Г., так, как оно представлено в этой книге, - “недочет”, который я вполне сознаю и, возможно, не исправил лишь потому, что недостаточно постарался. Но Г., конечно же, вовсе не принадлежит к людскому роду (он - не человек и не хоббит). И, разумеется, в современном языке не найдется термина для описания того, что же он на самом деле такое. Я бы дерзнул сказать, что он - воплощенный “ангел”: в прямом смысле слова angelos, строго говоря: то есть, один из истари, магов, “тех, кто знает”, посланец от Владык Запада, отправленный в Средиземье, когда на горизонте замаячила великая угроза Саурона. Говоря “воплощенный”, я имею в виду, что они облеклись в физические тела, способные испытывать боль, и усталость, и угнетать дух физическим страхом, и быть “убитыми”, хотя, поддерживаемые ангелическим духом, они могли просуществовать весьма долго, и признаки утомления от забот и трудов проявлялись в них крайне медленно.
То, зачем им понадобилось облекаться в такую форму, связано с “мифологией” “ангелических” Властей мира этой легенды. На данном этапе легендарной истории цель как раз и состояла в том, чтобы ограничить и воспрепятствовать демонстрации их “силы” на физическом плане, дабы они делали все то, для чего главным образом были посланы: учили, советовали, наставляли, воодушевляли сердца и умы тех, кому угрожал Саурон, вдохновляя их на сопротивление своими силами; а не просто исполняли за них всю работу. Таким образом, маги являлись в обличии “престарелых” мудрецов. Но в данной “мифологии” все “ангелические” стихии, связанные с этим миром, были способны на заблуждения и слабости самых разных уровней: от абсолютного сатанинского бунта и зла Моргота и его приспешника Саурона до бездеятельности некоторых иных стихий или “богов” высшего порядка. И “маги” исключения не составляли; напротив, как существа воплощенные, еще больше тяготели к заблуждениям и ошибкам. Гандальв единственный выдержал испытания до конца, по крайней мере, в морально-этическом плане (он способен на ошибочные суждения). Ибо в его положении погибнуть на Мосту, защищая своих спутников, было самопожертвованием, возможно, меньшим, нежели для смертного человека или хоббита, поскольку он обладал куда большей внутренней силой; но при этом и большим, ибо означало смирение и самоотречение в соответствии с “Правилами”; ведь на тот момент он знал лишь, что только он один способен успешно возглавить сопротивление Саурону, и вся его миссия пошла прахом. Он вверялся Высшей Власти, установившей Правила, и отказывался от личной надежды на успех.
Именно этого, сказал бы я, Высшая Власть и желала, как противопоставление Саруману. “Маги” как таковые потерпели неудачу; или, если хотите, кризис слишком обострился и силу требовалось умножить. Так что Гандальв принес себя в жертву, был принят, наделен еще большей силой и возвратился. “Да, так звучало это имя. Я был Гандальв”. Разумеется, он остается тем же и по характеру, и по манере держаться, но и мудрость его, и могущество возросли несказанно. Стоит ему заговорить, и внимание всех приковано к нему; прежний Гандальв не смог бы так обойтись с Теоденом, не говоря уже о Сарумане. Он по-прежнему обязан скрывать свою силу и скорее наставлять, нежели заставлять и подчинять чужую волю, однако там, где физическая мощь Врага слишком велика для того, чтобы добрая воля его противников имела успех, при крайней необходимости Гандальв может выступить как “ангел” - воспользовавшись методами не более насильственными, нежели в эпизоде с избавлением святого Петра из темницы. К этому он прибегает нечасто и действовать предпочитает через других, однако в одном-двух случаях в ходе Войны (в т. III) он и впрямь внезапно являет свое могущество: он дважды спасает Фарамира. Он единственный, кто остается преградить вход Предводителю Назгул в Минас Тирит, когда город повержен, а Врата разрушены, - и все-таки столь мощна волна людского сопротивления, которое сам же Гандальв вдохновил и организовал, что в итоге в битву эти двое не вступают: эта миссия переходит в руки других смертных. В финале, прежде, чем уйти навсегда, Гандальв подводит итог тому, что он такое: “Я был противником Саурона”. Он мог бы добавить: “за этим меня и послали в Средиземье”. Но под этими словами в конце он разумел бы нечто большее, нежели в начале. Послан он был в соответствии с просто-напросто благоразумным планом ангелических Валар, или управителей; но Высшая Власть этот план подхватила и расширила в тот самый миг, когда он закончился провалом. “Нагим прислан я назад - на краткий срок, до тех пор, пока не исполню назначенного мне”. Прислан назад - кем и откуда? Не “богами”, ведь их дело - только этот, воплощенный мир и его время; а Гандальв ушел “за пределы мысли и времени”. “Нагой”, увы! - не вполне понятно. Это следовало воспринять буквально, “нагишом, точно младенец” (не развоплощенный), и, следовательно, готовый облечься в белые одежды высших. Сила Галадриэли не заключает в себе ничего божественного, так что его исцеление в Лориэне, как подразумевается, явилось не более чем физическим исцелением и восстановлением сил.
Однако если изображать “смерть” как нечто, значения не имеющее - это “надувательство”, то не следует забывать и о телесной оболочке. Возможно, Гандальв и обрел большую силу (то есть, в контексте данной легенды, святость), но, оставаясь по-прежнему воплощенным, он по-прежнему обречен терзаться тревогой, и беспокойством, и нуждами плоти. У него не больше (если не меньше) уверенности и свободы, нежели, скажем, у живого теолога. В любом случае, в моем изображении ни одно из существ “ангельской” природы не знает будущего целиком и полностью, да, собственно говоря, не знает вообще в том, что касается чужой воли. Отсюда - их постоянный соблазн совершить (или попытаться совершить) то, что для них предосудительно (и губительно): принудить меньшие воли силой: через благоговение, если не прямо посредством страха или физического подчинения.
...
Но “маги” ни в коей мере и ни в каком смысле не являются “сомнительными”. [...] “Истари” переведено как “маги” (wizards), поскольку слово “wizard” соотносится со словом “wise” (мудрый), и, значит, с “веданием” (witting) и знанием. На самом деле они - посланники с Истинного Запада и, опосредованно, от Господа, отправленные именно для того, чтобы упрочить сопротивление “добра”, когда Валар осознали, что тень Саурона вновь обретает форму.