[Элеанора]

Вигго написал введение к книге The Best American Nonrequired Reading – 2004.
Я недавно пережил печальный опыт потери фактически всего, что я написал в течение прошлых трех лет. Я переезжал из одного дома в другой, и мой автомобиль был загружен коробками с книгами, одеждой, кухонной посудой и всякими обычными бытовыми приборами, поспешно упакованными пакетами с фрагментами писем, вырезками из газет, рисунками, фотографиями, нотами, безделушками, талисманами, шпорами, расческами и старыми списками неотложных дела.
Пока я нес часть этого мусора в новый дом, кто-то разбил окно моего автомобиля и забрал рюкзак с несколькими записными книжками, которые я вел с начала 2001 года, с рукописями рассказов и стихов.
В рюкзаке также было несколько журналов, два сценария, мой паспорт и две недочитанные книги. Самая большая потеря − рассказы и стихи в записных книжках. В частности, я предвкушал, что пересмотрю и отшлифую сотни страниц ранее нехарактерных для меня неожиданных стихов, которые были написаны очень тихими ночами, проведенными в пустыне Сахара в конце 2002 года. В то время по разным причинам я начал писать более протяженные вещи, используя много абстрактных образов и фрагментов воспоминаний о моем детстве, объединяя их с нахлынувшими впечатлениями, которые я получил, живя и работая в Марокко.
Белые страницы толстых записных книжек того времени были грязными, покрытыми пятнами красной пыли Ouarzazate, желтой пыли Erfoud и Merzouga, коричневыми и серыми пятнами от моих рук, пепла походных костров и сигарет, с загнутыми уголками, черными от жира. Они вместили в себя песчаные бури, верблюдов, полоскания горла, стервятников, арабские песни, призывы к молитве, молитвенные коврики, чай, кофе, откидывающиеся полотнища палаток. Они пропахли дизельным топливом, в них впитались перелёты, окаменелости, зной, репортеры, солдаты, скорпионы, невидимые женщины, ослы, финиковые пальмы, голуби, ястребы, гадюки, молодые или увядающие сады, кладбища, городские стены, мечети, конюшни, колодцы, крепости и школы.
Это было началом сильно запоздавшей попытки каталогизации глубоко погребенных воспоминаний о людях и их именах, лошадях, автомобильных катастрофах, молниях, любимых ящерицах (?)*, спорах между моими родителями, болезнях, овцах; о рыбе, пойманной, упущенной, выпущенной, почищенной, приготовленной, выловленной в реках, прудах, озерах, съеденной, протухшей, трепещущей, умирающей или уснувшей. В тех записных книжках можно было найти лица моих учителей, полицейских, детей и стариков, страдающих, смеющихся, спящих, или задержки в залах ожиданий, на автобусных станциях, на уличных перекрестках, странствия по дорогам или тропам через суровые пустыни, прерии, льды или через городские пустыри. В них были все игрушечные солдатики, бесполезные автомобильные дворники, первый вкус шоколада, вина, спаржи, оленины, форели, мела, муравьев, бигмака, грязи, стеблей одуванчика, несладкого мате, утки, пива, снега, крови...
Поскольку мир был готов к очевидно неизбежному вторжению в Ирак коалиции, возглавляемой США, нарастающее ощущение крайней необходимости действовать можно было почувствовать даже там, в идиллической неподвижности Северных африканских дюн под нелепо звездными небесами. Все это, так же как воздействие работы весь день верхом, под палящим солнцем с марокканскими, испанскими, французскими, английскими и американскими коллегами, вероятно, приводило меня в необычное состояние каждую ночь, когда я сидел в относительной тишине и нетерпеливо делал заметки, приветствуя уединение. Я не пытаюсь передать настроение путевого дневника, я только пробую кратко описать место и время, где мне посчастливилось находиться и которое подарило мне так много энергии и вдохновения.
Слова были всюду, куда не бросишь взгляд, наполняя мечтами, давая мне имена для всего. Все, что я мог сделать, это удержать их, поймать хотя бы некоторые из них, поскольку они дрейфовали сквозь меня, спускались время от времени с облаков, из моих глаз на стол, на мои колени или запутывались в гривах лошадей. Большинство слов ускользало, так обычно происходит, но ночами я умудрялся собирать их. Многие рукописные стихи, порожденные тогдашним опытом, были тем, чем я с нетерпением хотел заняться в моем новом доме в Калифорнии. Именно поэтому рюкзак, в котором были эти записные книжки, лежал, прислоненный к окошку пассажирского сиденья, на виду для любого потенциального вора, проходившего мимо. Я упустил рюкзак из виду буквально на пять минут и потерял навсегда.
Я потратил много времени и сил в следующие недели, обыскивая эту часть города, осматривая мусорные баки и дорожки, предлагая никем не востребованную награду, делая все, что я вообразить, чтобы найти незаменимое для меня и вероятно абсолютно бесполезное для укравшего. Наконец, я прекратил все это, понимая, что никогда не смогу восстановить то, что было написано далеко от дома в том измотанном, но уникально плодотворном состоянии. Не имеет значения, где что-то было написано, или было ли написанное столь же ценным, как мне это помнится. Осталась болезненное сожаление об утраченных идеях, об забытых невероятных отклонениях, неожиданных сопряжениях слов. Недавно я пережил страшный, но, надеюсь, временный опыт неспособности хорошо видеть (из-за конъюнктивита), теперь я столкнулся с тревожной реальностью того, что недавние пойманные и приведенные в порядок впечатления исчезают.
Обрывки записанных чувств исчезли, они невосполнимы. Нет смысла в попытках вспомнить и восстановить словесные здания, холмы, дамбы или остовы слов, как это делают археологи. Могут быть фрагменты, которые я припоминаю или случайно повторяю, но каждое слово будет новым, будет уходить куда-то, будет умирать, независимо оттого, что я смогу сделать, удерживая или приручая его.
Вы по какой-то причине дочитали до этого места, несмотря на то, что могли выбрать другое времяпрепровождение много слов назад. Это никому не нужное введение без сомнения стало настолько же предсказуемым, настолько очевидно преувеличенным в своей бессвязности, возможно, это то, что и требовалось. И прежде, чем я еще больше запутаюсь в этой ловушке, оставлю Вас со следующими словами, сказанными Полем Ла Кером:
"Быть поэтом означает не писать стихи, а открывать новый способ жить".

Вигго Мортенсен
(*Может быть, кто-нибудь сможет прояснить пассаж про ящерицу?)