У нас выступление. Ставим "Тампль". Зал
вроде бы Маяк, но в то же время и не он. Зал поменьше, а сцена то
совсем крошечная, то вдруг делается огромной (что-то странное творится
с пространством).
Я сижу в первом ряду, но почему-то вовсе не в оркестровой яме, оркестр
что-то наяривает без меня (именно наяривает, в смысле, что Яр какое-то
сногсшибательное соло выводит). И вдруг занавес внезапно и резко
открывается, а наши не успели понять, что это и есть начало и
разбежаться со сцены. В результате глазам зрителей предстают
испуганные полуодетые актеры, как тараканы разбегающиеся в стороны.
Остаются только четыре девушки, замершие статуями на заднем плане. Они
одеты в полупрозрачные одеяния, и мне вдруг ясно, что это аллегории
Весны, Лета, Осени и Зимы (одна держит рог изобилия, другая - кувшин с
водой, третья - колосья, четвертая - ледяные сверкающие цветы).
Понятно, что они символизируют долгое ожидание рыцаря. Дальше следует
пауза, которая начинает затягиваться. Яр играет начало Эпиграфа, а
Лоры-то нет.
И, о Боже, я вдруг с ужасом вспоминаю, что Лора-то и не приехала. А
Ниенне мы не позвонили. И что Дамы у нас нет.
И вдруг! Из-за занавеса! После какой-то закулисной возни!
Вываливается! Такое!
Вываливается мальчик лет семнадцати, довольно симпатичный, коротко
стриженый, одетый в женское платье и в макияже. Зал ахает. Мальчик
походкой от бедра подходит к микрофону, смотрит на зал, посылает им
воздушный поцелуй и говорит в микрофон:
- Я рыцаря ждала, а он не ехал...
Теперь мне, право слово, не до смеха...
Девушки-аллегории за его спиной принимают позы, полные отчаяния.
Я хочу крикнуть "Занавес!", но онемела от происходящего. Тем временем
за спиной мальчика выбегает наш народ. Это явно народная сцена, но все
реплики перепутаны. Впереди всех по сцене идет Альда, почему-то одетая
в мое платье семнадцатого века, трясет резиновыми сапогами и гордо
вещает: "Сапоги-и-и тачаю... Сапоги-и-и тачаю..." За ней мелким бесом
семенит Йолаф, который тащит огромную корзинку пирожков и тоненько
голосит: "Пирожки! Пирожки!"
Мальчик в платье органично ввинчивается в толпу. Я вижу, как со своего
места в оркестровой яме поднимается Джерри - может быть, для того,
чтобы навести порядок на сцене - делает шаг вместе со своим басом,
зацепляется за какой-то провод, и на сцене гаснет свет.
Остается освещенной только рампа. Перед рампой появляются новые персонажи.
Представьте себе университетского профессора конца
девятнадцатого века, которого основательно оттузили и изваляли в
грязи. Он стоит, сутулый, в мятом цилиндре, в битом пенсне, но с
остатками собственного достоинства. Рядом с ним дама в потрепанном
бархатном платье, подол истрепан, на ногах растрескавшиеся туфли из
крокодиловой кожи
на шпильках, в руках изодранный солнечный зонтик. Рядом юноша,
типичный ботаник, с сачком для ловли бабочек, тоже в обносках. Все
трое жалобнейшим тоном говорят в зал: "Мы сами люди не меееестные...",
а профессор философски добавляет: "Мы все теперь труворы и
скитальцы..."
Они сходят со сцены и с жалобными стенаниями проходят через зал.
Проходя мимо меня, подмигивают. Меж тем включается кинопроектор. На
экране идут титры, из которых явствует, что сейчас будет показан
видеоклип к Финрод-зонгу.
Под аккорды не то Лориной, не то моей песни на экране возникают кадры
студии, где Лора в наушниках распевает арию Галадриэль. Потом еще
несколько кадров с выступлений, и внезапно возникает некая квартира,
где за клавишами фортепьяно сидит Калугин и что-то мечтательно
наигрывает, одновременно что-то рассказывая. Рядом мы с Лорой, хохочем.
Дальше весь наш Тампль, тоже хохочет. И совершенно понятно, что все
эти бомжи и голубые мальчики на сцене - дело рук Калугина, и все это один
большой
розыгрыш.
На этом я и проснулась
))