|
Вот что пишет о характере султана Салах ад-Дина историк Клод Марэн:
- Напрасно было бы искать в сохранившихся описаниях Саладина черты, обыкновенно приписываемые монарху. Никто не называет его величавым или царственным. Ни один государь не был доступнее, радушнее, добросердечнее. Его всегда окружала шумная и отнюдь не чинная публика. Свобода высказываний была полная - точнее, почти полная: султан не выносил сквернословия и дурных отзывов об отсутствующих. Сам он взвешивал каждое свое слово, даже когда его провоцировали на резкости. Его аскетизм был сродни самоистязанию. Его трудолюбие поражало видавших виды современников. Не сохранилось сведений ни об одном резком слове, обращенном Саладином к мусульманину или неверному. Ежедневно, несмотря ни на какую усталость, он сам разбирал петиции - и никто не уходил от него с пустыми руками. Дважды в неделю он судил - и подданные знали, что подать жалобу можно и на сына султана, и на самого султана - и что им нечего бояться: даже проиграв такой иск в силу законов шариата, они могли ждать похвалы, а то и награды. Невозможно вообразить себе человека менее эгоистичного, более приверженного возвышенным целям - и более любимого народом.
Страшное переутомление, целое десятилетие аскетической походной жизни подорвали его здоровье и облегчили путь болезни - желтой горячке, свалившей его в Дамаске. Саладин умер в среду, 16 марта 1193 года. Смерть обнаружила еще одну сторону этого удивительного человека. Невозможно поверить, но правитель всего Востока умер нищим. У него не было решительно никакой собственности: ни замков, ни деревень, ни домов, ни вещей. Единственное, чем он владел вполне, - свой меч - он унес в могилу. Денег у султана правоверных тоже не оказалось. В самый час смерти Саладина его секретарь, Бега ад-дин, насчитал в казне один-единственный золотой динар тирской чеканки и 47 серебряных дирхемов. Этого не хватало на самое скромное погребение. И верный помощник правителя полумира отправился занимать для него в долг.
В день смерти Саладина над Дамаском стояли плач и стон десятков тысяч людей - но еще выразительнее была страшная, прямо-таки мертвая тишина, повисшая над городом ночью.
Героем европейской романтической литературы Саладина сделала его пресловутая веротерпимость, простиравшаяся будто бы до признания частичной истины за христианством. Казалось бы, об этой черте характера говорят сами факты: тысячи отпущенных на волю и богато одаренных иноверцев. Но так ли было на самом деле? Известно, что когда после взятия Иерусалима к Саладину пришли жены погибших при Хиттине рыцарей и сказали: "Мы потеряли все, и нет у нас защиты!" - султан заплакал и тут же вернул им владения их мужей. В этой сцене - ключ к пониманию Саладина. Он не был веротерпим в своих сокровеннейших мыслях: он был просто по-человечески добр. Он мог жалеть христиан - но ни минуту не сомневался, что им уготован ад. Возможно, это лишь усиливало его жалость к ним. Он мог послать Ричарду коня в разгар сражения, которое мусульмане проигрывали; он мог осыпать золотом епископа, - но он же, повествуют хроники, не задумываясь, казнил еретика, изменившего вере пророка и перешедшего в христианство. На Востоке рыцарство Саладина встретило гораздо меньше понимания и восхищения, чем его военные триумфы. Характер великого султана сильнее запал в души европейцев. Не случайно великая арабская литература средневековья странным образом почти обходит молчанием образ султана, словно бы уступая его литературе европейской.
|