[Нимфея]

Эх, пишу тут одну вещицу, но что-то туго пишется. наверное, лучше мне помаленьку выкладывать, чтобы вы сразу говорили если этому пора ф топку. Первый кусочек:

I.
Поселок Истхиллтон был самым большим во всей округе, насчитывая почти две сотни жителей. Словно игрушечные выстраивались ровными улочками каменные дома, крытые соломой, над ними возвышалась жемчужина Истхиллтона – Церковь с колокольней в несколько колоколов. Это было поистине чудесное местечко, и много замечательного там было: и капуста, с голову быка, и кузнец, разгибавший пять подков разом, и старик-отшельник, живший на отшибе. Вроде бы он был раньше кем-то шибко важным и ученым, но потом его за что-то стали преследовать, и Ховариус вынужден был схорониться в глуши среди Западных лесов. Но главной местной достопримечательностью был, конечно, поселковый сумасшедший. Ну, может, не сумасшедший, но полудурок точно.
Джона и в детстве-то считали немного придурковатым и недалеким. Был он до смешного наивным и добродушным, что делало его постоянной мишенью для насмешек и колотушек других ребят. Не то чтобы он их действительно раздражал, просто был безответным и тихим, с вечно виноватым взглядом. Да еще он водился с этим Ховариусом, тоже не слишком-то нормальным стариком. Тот учил его читать и писать (интересно, для чего?) Ну разве станет нормальный мальчишка сидеть, словно пойманный волчонок, где-нибудь в уголке с пудовой, изъеденной червями книгой, в которой неизвестно что еще написано? Правильно, не станет. А Джон почему-то сидел и совсем не хотел играть со сверстниками. А еще ему нравилось уходить в лес и бродить там в зеленой прохладе, придумывая разные интересные сказки. Жаль, что слушать его никто не хотел, ведь сказки они на то и существуют, чтобы их кому-нибудь рассказывать… И Джон рассказывал сначала глухому Ховариусу, а потом самому себе, потому что однажды зимой, когда топить печь было нечем, старик-отшельник простудился и умер. Так Джон познал настоящее большое горе. Он сделался совсем ненормальным: бывало, говорят ему что-нибудь мать или отец, даже, может, ругают, а он смотрит на них и будто не понимает. Будто бы видит вдали что-то, что важней всяких родителей с их наставлениями. Этот далекий взгляд задумчивых васильковых глаз ненавидел весь Истхиллтон. Кто-то говорил, что мальчик разговаривает с усопшим Ховариусом, кто-то, что сам дьявол нашептывает ему всякие непотребства, но каждый при этом почему-то чувствовал себя ничтожным, глупым и злым…
А Джон просто сочинял стихи или песни. Заставляли ли его работать в огороде или в доме, шел ли он куда-то по делам, или лежал в постели в ожидании сна, в детскую головку приходили слова, сами собой складывавшиеся в рифмованные строчки, рождая грезы… Иногда он бубнил что-то себе под нос, будто общаясь с кем-то. Мать рыдала, отец хмурился и все пытался выбить сыновнюю дурь розгами, соседи сочувственно вздыхали. А когда лет через пять-шесть родители один за другим умерли от какой-то болезни, Джон лишился еще и дома: родственники, взявшиеся вдруг неизвестно откуда, просто-напросто выгнали его на улицу. Да, собственно, и зачем полудурку дом? Переночует где-нибудь под забором, и хватит с него.
Джон открыл заколоченную халупу Ховариуса, и поселился там. Домик был страшно ветхий: крыша текла, стены перекосило, но Джон не мог все исправить. Хотя он был уже довольно взрослым, ни умения, ни сил не было в его руках, ловко державших только лютню. Так что порой, в дождь, весь пол был заставлен разной посудой, в которую непрерывно лилась вода, а стены заткнуты старым тряпьем, чтоб хоть как-то сохранить тепло в открытой всем ветрам хижине отшельника. Впрочем, Джону даже нравилось слушать голос воды там, за окном, и внутри. Вот так он и жил: ходил в лес, изредка копался в совершенно одичалом огородике Ховариуса, и все думал, пел и снова думал, не прерываемый никем… Часами грезил, находясь между сном и явью…
Больше всего на свете Джон мечтал о любви. Можно было бы подумать, что уж на это деревенский нищий полудурок не имеет совсем никаких прав, но это было не так. Джон вырос в высокого, хоть и костлявого парня. Да, волосы его были пегими, вечно растрепанными, лопатки на сутулой спине торчали горбом, но вот глаза… Глаза у него были даже не голубые - ослепительно-голубые, синие, небесно-солнечные были эти глаза. Такие, что при взгляде в них дух захватывало от этой глубины… и отрешенности. А когда солнце вставало из-за Восточных холмов, утренняя песня Джона разносилась над поселком, и была она так чудесна, трогательна и пронзительна, что порой, какая-нибудь чувствительная хозяйка, вставшая пораньше, вдруг бросала свои дела и сидела, капая слезами и бормоча: «блаженный, блаженный…» Девушки же только вздыхали и мечтали о том, о чем мечтает каждая девушка. Впрочем, на Джона они, конечно, не смотрели как на потенциального жениха. А Он и вовсе не смотрел на этих плотных, румяных девиц с толстыми ногами в шерстяных чулках. Он все мечтал об истинной, единственной любви, остающейся на всю жизнь. Любви королевы эльфов.

Вьяни провела в седле всю ночь. Измотанная совершенно, она уже была близка к тому, чтобы осадить лошадь, сползти на землю и спокойно дождаться преследователей, сдавшись на их милость. Но нет, нельзя, нельзя, нужно любой ценой оторваться от погони, любой ценой избежать кары… Уж конечно, они не ограничатся тем, что поселят ее в каком-нибудь отдельном покое дворца как в прошлый раз. Скорей, скорей, они так близко, слишком близко… И Вьяни все пришпоривала босыми пятками одуревшего от скачки коня, а внутри скребся противный страх: «Вот, сейчас упадет! Не выдержит!»
Взошло солнце. Вьяни уже ехала по незнакомому лесу, немного сбавив шаг, но все не останавливалась, напряженно прислушиваясь к чему-то. Наконец, она услышала и направила спотыкающегося коня к журчащему невдалеке ручейку. Животное стало жадно пить, а Вьяни, чтобы не оставлять следов побрела на неверных ногах по скользкому дну. Вода была просто ледяной и впивалась тысячами игл в ее босые ступни. Отойдя на достаточное расстояние, Вьяни вышла на траву и легла, припав ухом к земле – вокруг было тихо. Только с севера смутно слышались звуки человеческого поселения, очевидно находившегося в нескольких милях отсюда. Значит, она нашла правильную тропу. Но чтобы смертные уже у самой границе… Ну что ж, это даже хорошо, может, они не посмеют подойти так близко. А она? Разве место эльфу в среднем мире среди смертных? Нет, но среди своих ей тем более нет места. Что теперь будет? Вьяни вздохнула и посмотрела на разошедшийся сбоку шов. Тонкая ночная рубашка была сильно истрепана, вся в пятнах конского пота… Той ночью, когда стали ломиться в ее спальню, в Алой Башне, она так и выпрыгнула в чем была в окно, накинув только сверху легкий плащ. Даже смешно вспоминать, как она, законная королева Лилейной страны, свалилась на голову какому-то воину, поставленному на всякий случай под окном. Вот этот случай и представился так кстати. Правда, она все равно сильно ушиблась, и долго еще не могла поверить в то, что осталась жива. Чего нельзя было сказать о часовом со сломанной шеей. Сняв с него пояс, Вьяни вложила в ножны меч и кинулась в конюшню. Вскочив на первую попавшуюся лошадь (конечно неоседланную, кто бы ее оседлал) бросилась прочь. За ней отправили значительных размеров отряд, и она рискнула сбежать в Средний Мир. Так и случилось, что на третий день побега она оказалась на границе владений эльфов и смертных. Верней, уже во владениях смертных.
Вьяни немного подумала и встала, раздумывая, куда теперь лучше двинуться. Ноги ее подкашивались от усталости, голова горела. Она еще успела подумать, что нужно поискать место, где можно укрыться на день, собралась забраться на какое-нибудь дерево… и упала без сил в папоротники, раскинув тонкие руки.