[Виана]

Мир неожиданно посветлел, когда последний отблеск багрового солнца окрасил туман на горизонте в темный цвет. Словно бы зимняя заря занялась сразу во всех концах неба, все вокруг замерцало, расплылось… Наступила ночь. Здешняя ночь выходила на землю, как невеста.
Ночь во всех мирах нежна и ранима, оттого и прячется в полы широкого плаща мировой бездны, выглядывая через крошечные дырочки-звезды… Эта – нет. Она бесстрашно раскидывается над землей, безмятежно обливая своим светом серебряный стеклянный песок, должно быть, просыпавшийся сюда из часов самого Вермени… Все замирает перед чистой девой в благоговении… Замираю и я. Я никогда не видела таких ночей, даже на сиреневой земле, где жизнями людей правит одна любовь… Ночь… Любовь… Что она такое? Вот ты, малыш, знаешь, что такое в сердце твоей матери, опрокинутой в сон подле тебя? Нет, ты не знаешь, ты даже не хочешь этого знать, ты только буравишь меня своими глазами, светящимися, словно кошачьи, в свете ночи. Глупый, глупый. Тихо Илоза, не копошись, разбудишь. Ну вот, рана открылась. Лежи смирно, я перевяжу тебя. Малыш, малыш… Ведь у меня бы тоже, пожалуй, мог быть сын твоего возраста… Или дочь. Маленькая доченька, которой бы я заплетала косички и учила вышивать по батисту. Нет. Это хорошо, что мне не быть матерью. Наверное, хорошо и то, что не довелось мне познать любви. Ты спросишь меня, что же хорошего в том, что человеку дадено холодное сердце? Не знаю. Но думаю, так и должно быть, так правильно… А, впрочем, не все ли равно? Спи, Илоза, набирайся сил. И ничего не опасайся. Я обещаю тебе, что пока я буду рядом с тобой, никто тебя не обидит, даже твоя собственная мать. Спи. Сон – лучшее лекарство от душевных и телесных ран. А я буду смотреть. Нужно еще подождать нашего злополучного эмпата, если, конечно, она вернется, а потом я начерчу вокруг нас охранный круг, чтобы всякая шваль, охочая до чужого вооружения, не тревожила твой покой.