[Викки]

Вне игры: я немного опоздала, нижеследующее - вечер того же дня, по хронологии оно должно было быть перед последним постом Кэп.

...Сижу на разобранной постели, уже почти раздетая, и смотрю в пространство. В голове звенит от "Мартини", впитого по случаю моего приезда, ноги гудят от прогулки по окрестностям, растянувшейся на полдня... интересно, почему глаголы, означающие утомление, имеют ярко выраженное звуковое значение?.. На тумбочке - помятый листок, "план отдыха в Италии", записанный по старинке - ручкой, - почерк неровный, видно, насколько мои руки привыкли к клавишам компа, - покоившийся в заднем кармане джинсов и выпавший оттуда по случаю стаскивания оных джинсов с усталых ног:

"1. Подумать о вечном.
2. Подучить английский.
3. Ещё немного подумать о вечном.
4. Искупаться и загореть.
5. Подумать о вечном, три раза его через забор одним местом!"

"О вечном"... Хорошо сказано. О чём я могу подумать в любой момент, так это о том, как так получилось, что я приняла известие об Арагорне и Боромире - здесь, в Монте-Арро! - как само собой разумеющееся. О том, почему я никогда не упаду в обморок, встретив на Невском Геральта из Ривии или сэра Махи Аинти из Кеттари. О том, почему в моём лексиконе напрочь отсутствует пресловутое "do not may be"...

Больничная палата. Яркий, "дневной" свет. Соседка, бабулька с желтоватым лицом, лучше всяких справок говорящим о нездоровой печени, хвала Эру, ушла куда-то чесать языком с дедком, обитающим этажом выше. Приёмные часы давно кончились, но джин-тоник, выпитый в укромном уголке в обществе одиннадцати пришедших навестить выздоравливающую, всё ещё немного затуманивает сознание - ещё бы, в сочетании с обезболивающими, которыми меня пичкают в устрашающих количествах... "Завтра, - стучит в голове, бьётся в висках; неужели это всего лишь пульс? - Завтра всё станет понятно, и не будет больше этой изматывающей неизвестности, грозящей свести с ума, особенно когда пытаешься никому ничего не рассказывать..."
Как страшно умирать - особенно в двадцать два года: кажется, все дороги открыты, все вершины рядом - рукой подать, и весь мир ждёт только тебя, чтобы измениться раз и навсегда... Но - рядом онкологическое, иногда сквозь толстенные стены бывшей "космонавтовской" клиники оттуда доносятся леденящие душу крики тех, кому уже не помогают лекарства, и с ужасом - неподвластным разуму, инстинктивным, животным ужасом думаешь о том, что завтра, может быть, и тебе придётся вот так же...
И как хочется жить - как угодно, пускай на инвалидной коляске, пускай прикованной к постели, но - жить. Думать, чувствовать, делать... всё равно что. Любить - вот эту ветку в окне, эти жёлтые осенние листья, каждый из которых неповторим, свои пальцы на клавишах пишущей машинки или сжимающие карандаш... всё остальное не так уж важно.
Я закрываю глаза, но свет проникает сквозь занавес век, окрашивая его тёмно-красным. Господи, дай мне шанс. Отними всё что угодно - счастье, деньги, покой, оставь мне только жизнь и меня саму. Багровая тьма вспыхивает: "Хорошо".
Вскакиваю с постели как ошпаренная, голова начинает кружиться от слишком резких движений - последствия наркоза. В палате по-прежнему никого. Но как изменилось всё вокруг! И стены, впитавшие человеко-века чьих-то страданий, уже не давят, и солнце... скупое осеннее солнце пробивается сквозь тучи...
На следующий день я отказалась от обследования (хирург, молодой мужчина, как бы сказали сейчас, "кавказской национальности", укоризненно качал головой), через неделю Лёшка, для родителей официально числившийся женихом, забрал меня домой...
А ещё через месяц мы с ним расстались - навсегда.

Я наконец-то стаскиваю рубашку, свёртываюсь клубочком и укрываюсь пушистым одеялом, наслаждаясь ощущением тепла и уюта. Если эти мелкие бытовые радости - всё, что мне осталось, да здравствуют мелкие бытовые радости! Прошло семь лет... нет ни счастья, ни покоя, ни денег (машина, взятая на покататься у хорошего знакомого, - не в счёт), но есть я, есть странные - то пугающие, то светлые - чудеса... и кто сказал, что этого мало?