[Орфантиэнь]

Жестоко извиняюсь за повторение, но по другому никак. Совсем. Еще раз извиняюсь...

Сохрани дорогу боли и горя: я смогу дойти до перекрестка, ведущего в Тень Мольбы, где мы всегда были в одиночестве скорби.

Гнет и ломит, как завязали веревку там, на месте души; красные полосы велики и страшны мне. Перья сгорели – я остаюсь... глупо-то как...

А лунный полдень, скупой и жадный, гремит тоской неумолкая.

Горькая вода прибывает; не смыть ее совсем, капли выжгут немые следы и напомнят наверное. Время испортит планы богов и проклянет тебя...

Шумная горесть торчит над потом сосущей ночи, смотрит туго.

На удачу звезды мукам должны отдаваться сущно, жаль не нарочно.

Отрекись от судьбы. Зачем тебе слышать хрипоту ее напевов? Страданием серым навстречу пустоте или пустыне, поклонись Госпоже: она лишь вечна. Лишь она знает и зовет. Мир остыл. Разве ты хочешь видеть его?

Ладонь держит силу, звезда – небо. Сон обнимает ласково и безвозмездно. То, что было вчера, придет чуть позднее, но мы не узнаем его: без маски бытие печально, черты его приятны. Роль меняет все. Игра не вечна.

Отстаю, тону, но крики давно не знает никто; убила; на камне чернеет осколок слезы, что брызжет свободой оков и печатей.

Сны и слезы всегда едины; он видит слезы, он слышит шелест ночного шума...

Стена всегда. Стена непозволяет ничего понять. Ее шершавая сущность запрещает лицезреть то, чего она не в силах сотворить сама. Она копит чужие мысли, становясь от этого сильнее, но стоит придти тому, кто может с ней тягаться, стена отступит; и поныне ей страшен враг – лишь время...

На корне коры лежат красиво и молча дышат кривой судьбою; влагалище свободы несвободно.

Ища жрицу красного льда, оттолкнув виной тропу, поймут мигом смысл неудобный. Сего дня потеряются и пепел, и прах, и снег, и огонь.

Вредные, мрачны вы мне, доколь есть на свете желтый асфальт и красное небо. «Аминь» скажи воину песка, что сидит на нити дорог у пустого дна...

Ветер песка трогает ленту тени, мрачно засыпал вокруг небывало.

Ты не видишь себя, не знаешь ничего. Здесь пусто и уныло. Небо течет рекой вдаль, оставляя за собой белый хвост бесконечности, что ныряет в землю и застревает в ней. Луна размывается с каждым днем, все из-за него, однако ожоги судьбы лечатся медленно.

Удостоенный смертью одет в сети злобы, неумолчно сеча по лику надгробья.

Запутаем дерзость зелеными крыльями всполоха. Он застанет начало вконце.

Рваные клочья воды рассыпались по его щекам, медленно напоминая о мягких пятнах неба и жизни. Откинув волосы, он все же заметил границу крови, что резала пальцы и дымилась на воздухе. Дождь стал водой.

Рассыплюсь на мелкие стоны, исчезну в лавине сожаления. Нет больше здесь той, чьи косы колышет мир на острие свободы и заточения.

Кто я? Скажи это тихо, твой дух разомкнет вековые преграды...

Встал пшеничный луч, озеро зацвело тенью вьюнка: глубина позвала зеленым голубым.

Оно цепко. Убегай, пока не поздно, пока оно не коснулось твоих мыслей. Оно закрутит нить, сожмет ладони... Убегай, закрывай глаза...
Оно внутри, растекается и перемешивается...
А бежать-то некуда...
Живи, человек, живи с Ним. Всегда

Уходи.
Не нужны твои заветы миру.
Твой плащ рассыпался,
Твои глаза тусклы,
Ты устал.
Уходи.
Ты не узнаешь меня, отвернешься...
Уйди...

Задохнись в пепле отчаяния, сожми острую боль и нечаянно забудь имя этого мира. Промозглыми мыслями не получишь только вечное счастие.

Встать не могу: прикована шипящим железом к рассудку, что лижет поленья судьбы; омрачаю себе океан случаев рвенья к закату.

Покинь меня, голос надежды! Не твоя я на время; но ждет и смеется подлец.

Дома срослись с белым асфальтом. Деревья обезумели и замерли. Путник это заметил и огляделся, но небо залило слизью сознание. Он остался там. Сумасшедшие деревья шептали ему судьбу живых, однако он не слушал, - пытался расшевелить чашу земли и сновидений.

Капли звенят по лазури кирпичной, песни стучат от алчной скорби.

Удавись пряной тоскою, горькое небо укажет место и путь тебе, молчи только, не шатай волны горя и безысходности...