[Ксанка]

Этой силы не хватит, чтобы поразить волколака, ни чтобы снести оковы. Только чтобы помочь уйти.
- Туилиннэ, - позвал король. Девушка уже потеряла сознание от боли и ужаса, стараясь не осознавать, что творится с ней. Но на осанвэ государя ответила.
- Туилиннэ, я даю тебе маячок. Иди за ним, и придешь в Палаты Мандоса. Иди, Туилиннэ, и не оглядывайся. Тебе не зачем знать, что с тобой случилось.
Кто-то страшно, в голос, зарыдал, стараясь отвернуться. Король сосредоточился и, скатав в дрожащих пальцах две половинки огонька, легонько подкинул их и направил к девушке. Соединившись, огонек, пушистый, матовый, мягко коснулся головы синда и словно впитался в нее. Тело девушки вздрогнуло как от сильной судороги и безвольно повисло на цепях, не сопротивляясь зубам хищника. Больше не текла её кровь.
Кто-то продолжал плакать.
«Держаться! Не сдавайтесь» хотел король приказать очень грозно, но лишь возмутил эфир слабым угасающим сигналом.
Проваливаясь в темноту, Финрод все еще твердо верил, что жертва Туилиннэ – единственная, она придаст сил, они не предадут её смерть и её жизнь, он не позволит отряду верных ему просто так погибнуть под бесплодной землей Тол-ин-Гаурхота…

Все, что мог сделать безумевший от горя король – помогать друзьям и соратникам безболезненно оставлять тело. И, каждый раз проваливаясь в обморок, не видеть, как зловонная пасть волка оскверняет их светлую плоть.

Берен ничего не понимал. Он думал, нервы нолдо не выдерживают каждой новой смерти, думал, эльфы окончательно сломлены и надеяться не на что…
Нет, каждый ушедший словно распределял свои силы между остальными. Да, надежду они потеряли. Да, они забыли слово «вера» - пустые и страшные болтаются еще красные оковы Туилиннэ – но у них оставалась злость. И каждый уходил, благословляя остальных найти выход. Берен ничего не знал.
Финрод не обольщал себя мыслью о подобной же неосведомленности Орхтеннера в области эльфийской магии. Наверняка темный майя допускал, что ни один Эльда не позволит страдать сородичу, пока может сделать хоть что-то для облегчения его боли. Но он и понимал, что одного сознания бесполезности гибели Старшего народа для того, чтобы сломить короля, будет более чем достаточно. Скорее всего, когда Финрод останется один, Саурон пошлет за ним и посреди мрачного тронного зала заставит петь еще раз – о силе Света и всемогуществе Элберет. Фелагунд даже выпустил слабенькую улыбку. Он споет, так громко, что Варда услышит его. Потому что Свет сильнее. Много сильнее… просто не сразу. Он снова потерял сознание.

Но оставался еще Берен. Тот, клятву кому он дал. Тот, из-за кого они сюда пришли. И дать ему погибнуть – осквернить забвением память ушедших. Поэтому едва скрипнула дверь и знакомый до тошноты волколак, противно потолстевший, вальяжно вошел в камеру, Финрод снова рванул цепи. Расшатанные его исступленными попытками, штыри в стене поддались, выскочили из кладки. Король, не поверив внезапной легкости, упал лицом на пол.
На какой-то миг.
Волколак заметил нолдо, когда эльф уже стоял на отвыкших от твердого пола ногах и наматывал на руки остатки цепей. Должно получиться оружие вроде цепа, только бы не подвели ноги. Отрешенно и зловеще горели в темноте глаза Эльда.

Финрол знал, что проиграет. Он стремился дать возможность Берену. И все.
- Скажи Эхтенэ, её отец герой, его орки боятся. Она маленькая еще совсем, в тени черники спрячется, - осанвэ говорил король Берену. Человек, поглощенный битвой эльфа и волколака, не понимал ни слова, и Финрод все силы бросал на то, чтобы выдернуть его из ступора.
- Ты должен все это сказать им, слышишь?! Берен, слышишь?!! Они имеют право знать, что близкие им, их опора, их грезы погибли достойно! И Даерону… Даерону передай: нет больше Туилиннэ. Но умерла она с его именем на губах.
- Она? – словно встрепенулся Берен. Финрод уцепился за мгновение просветления. «Она. Девушка. Невеста менестреля. Не забудь же...» Волколак вгрызался в мышцы, нолдо едва держался, чтобы не завыть, но продолжал тянуть на себя концы цепа, душа зверя.
- Она… Лючиэнь… - Берен улыбнулся воспоминанию.
- Лючиэнь, - горько повторил Фелагунд. Драуглин обмяк в его руках, в предсмертной судороге сжав челюсти на ноге короля. Нолдо повалился на бок, внезапно обессилев.
- Если ты не добудешь Сильмарилля, считай, мы все обнялись и спрыгнули с Таниквэтили. – Финрод чувствовал облегчение до опустошения. Его путь закончен. Ясными глазами отдал он последний взгляд Берену.
- Namarie…, - прошептали мертвеющие губы. Берен обернулся к королю и вздрогнул. Лицо нолдо разгладила мягкая, почти счастливая улыбка.

- Я дам тебе силы – ты сможешь сберечь одно живое существо. Только одно.
- Какова же цена, Скорбящая?
- Цена? – Ниенна, казалось, призадумалась. – Что ж. Цена велика. После ты увидишь, что свершилось.
- И все?
- Поверь, она очень высока.
- Хорошо. Я согласен.

Даерон взглядом проводил любимую. В Нарготронд так в Нарготронд, там спокойно, там Инголдо, он, в случае чего, поможет синда.
Лючиэнь была печальна, и тучи не расходились над Дориатом. Тингол отправил ее меле ко вратам ночи.
Даэрон призадумался. Может, за тем и дана ему сила, чтобы снова лился смех Лючиэнь, чтобы защитил он Берена в невыполнимом путешествии?
Даэрон сплел пальцы в Знак, мысленно обратился к Ниенне, потом повторил свой ответ вслух в форме короткой баллады.
- Я услышала тебя, Глирдан. Пусть это будет Берен. Но не раскайся.

Саурон собрался всех казнить – что-то остановило его.
Драуглин собрался начать пир с самого невкусного блюда – человека – что-то отвлекло его.
Что-то сдвинуло последний непослушный камушек, сдерживавший оковы короля Фелагунда.
Что-то…
На пути Берен всегда встречалось «что-то», что спасало ему жизнь. Человек, слишком уставший от всего, что увидел и пережил, не обратил на него внимания. Даэрон не возражал против роли невидимого хранителя.

- Менестрель, я искал тебя.
- Меня? – Даэрон встал. Магическая помощь отнимал много сил, он ничего больше не мог делать, не видел, что творилось вокруг. Но, восстановившись, он вдруг забеспокоился: три дня он пытался осанвэ связаться с Нарготрондом – ни король, ни Туилиннэ не отвечали.
- Да. Ты знаешь, там, в подземелье…
- В подземелье?
Берен кивнул, глотая шершавый комок.
- Когда нас поймал Саурон, когда Финрод проиграл ему на песнях силы…
В голове щелкнуло. Проиграл. Подземелье. Наверняка, волколак. Но Даэрон дослушал.
- …умирая, король Нарготронда велел мне передать, что… сейчас. Как же?... – человек почесал затылок. – а, вроде бы, что Туилиннэ погиб героем, и.. Менестрель, что с тобой?!!

Ничего, смертный. Со мной ничего.
Мимо плыли мысли, а он падал в полный воды колодец, не отрываясь от его верхушки – золотистого просвета в верхушках тополей и вязов.
-Готов ли ты заплатить оговоренную цену?
- Да, скорбящая. Я готов. Я уже знаю.

И был веселый праздник макушки лета, и была свадьба принцессы Дориата и смертного следопыта, и синдар радовались, спрятав печаль подальше в сундуки.
Даэрон взял гитару. Бледное, как льды Хелкараксэ, осунувшееся лицо обрамляли волосы чернее проклятия Моргота и горели на нем нездоровым огнем огромные серые глаза. Он тихо запел.
Берен, по уши влюбленный, не сводил с невесты глаз и по-другому услышал и потом рассказал балладу. Даэрон пел иначе.

"В сумраке севера, где не рождает земля,
Сгорела твоя звезда, о, Даэрон.
В вечерней тени зазвенят соловьев голоса-
Умолкла твоя весна, о, Даэрон

Цветы и звезды в венок вплетай,
Как сердце, бьется пламя свечи.
Прощай, любовь моя, прощай,
О, Туилиннэ Гилниэль.

Как под ноги сердце ты песню бросаешь свою,
Последнюю песню, о, Даэрон.
Легенды слагают о птицах,
что лишь перед смертью поют,
но смерть замерла перед ней.
О, Даэрон.

Полынью песни в венок вплетай,
Горчит на губах золотистый мед.
Прощай, любовь моя, прощай,
О, Туилинн Голфтасарэль!

Прощай, любовь моя, прощай.

Зачем тебе пить эту чаша до дна?
Два озера боли на бледном лице.
А звезды - как камни в хрустальном венце,
И горечь не смоет морская вода.
И в темных одеждах, как скорбная тень,
Один лишь венка из цветов не надел.

Прощай, любовь моя, прощай.

И в светлой земле, что не ведает зла
Растает ли тень, что на сердце легла,
Исчезнет ли боль, что как в сердце игла?

Прощай, любовь моя, прощай.

И жгет предвиденье, как яд:
Отнимет Намо память дней,
Покой лишь спящие хранят.
Поет безумный менестрель,
Прощай, моя звезда-печаль.

Прощай, любовь моя, прощай.
Прощай, любовь моя, прощай."*

- Слушай, indis o glirdan. Слышишь? Он поет. О тебе.
- Да, мой король. Я слышу. И надеюсь на милость Валар.
- Он хорошо поет!
-Я не о том, о серьезнейший их владык Средиземья. Я надеюсь, что скоро мы сможем обнять тех, за кого полегли. Хотя бы еще в этой эпохе.
- О наивная дева, резвись же, пока весна твоя так легка и не затуманена горем!
- Мой король, я пожалуюсь Мандосу, и он снова заставит нас бесплотно слоняться по Платам.
- Нет-нет, я слушаю. У твоего мужа дивный голос...
---
* баллада Айрэ, Сарумана. Извиняюсь за переделку.