[Sandra]

- Более лживой дряни я еще не встречал…
- Промороженная мразь, да как все они. Еще в Ривендейле куда ни шло, а эти, Лориэнские… кой черт их в Морию направил?
- Заумная шлюшка, баба, у них там правительницей. Мужа своего вот так за яйца держит!
- Да вы на него посмотрите! Рожа такая, точно его пресветлая эльфийская матушка баловалась с харадримом!
Подобной ереси Халдир в волю наслушался на совместной вылазке в Морию. И мучили его на протяжении всего похода две мысли: на кой Мордор нанимают в Ривендейле такое вот словоохотливое безобразие и заученная, словно молитва, фраза: «Союзников резать нехорошо».
Если кто-то стремился вызвать на свою легкомысленную голову гнев Леди Галадриэль, говорили о ее неверности мужу. Если же кто-то по особой неосмотрительности пытался задеть Лориэнского Стража, заявляли о его харадском происхождении, каковое действительно читалась у него на лице – по особому разрезу глаз, по странной и неуместной для эльфа лощеной сытости, по особой лепке подбородка и скул, - и действительно не давало лориэнцу покоя. Под конец он, правда, практически примирился со своими южными корнями и всеобщим пристальным к ним вниманием, - ибо Леди Галадриэль в подобных случаях сохраняла полнейшее хладнокровие, а ему жутко хотелось быть достойным леди Галадриэль, - и только поправлял про себя насмешливо и якобы раздражительно: «Не мать, а чуть подальше». Под конец. Да, конец-то оказался не далеким…
Горе смертной, полюбившей эльфа, и горе эльфу, отдавшему свое сердце смертной, и горе всему их нездешнему и противоречивому потомству. А уж если смертная эта – горячая девушка из Харада, из мордорских перебежчиков, а потомок ее – иже внук – главный на весь Лориэн противник мирских рас, чье невообразимой силы самомнение крепится исключительно на эльфийском происхождении и сопутствующих достоинствах, то горе им обоим вдвойне. Мать Халдира, полуэльфика, умерла в родах, произведя на свет последнего своего младшего сына Орофина. Так не бывает. Не бывает. Так не должно было быть. Эльфика – или кто там она была, полу эльфика, полу смертная, - могла отказаться от жизни, уснуть вечным сном, но не сгинуть вот так: безвозвратно, банально… грязно. Да, умерла она грязно, словно была таким же сгустком мяса, мешком с костями, как младшие дети Великого, словно так же уготовано было ей гнить в земле, да насыщать червей.
Отец ушел на Запад. Троих своих отпрысков он не посчитал нужным тащить за собой – «Они еще не видели настоящей жизни! На что им Валенор, зачем губить их юность!» - и юноше оставалось благодарить его за то, что не оставил его с младенцами и пеленками: к тому времени Румелю перевалило уже за полтораста лет, (он был чуть младше Халдира, на три четверти века с хвостом), а Орофин хотя еще и не вышел из нежного возраста, не требовал к себе уже столь бдительной и бережной заботы. Сказать по чести, у Халдира не было отца. Ни потому, что он, сопляк-сопляком, затаил на старшего обиду и злобу, ни потому, что чувствовал себя брошенным. Его не было. И, без оговорок и уточнений, воспитателем, хранителем, учителем и господином – отцом – эльф стал себе сам. Себе, и братьям. Румель отличался редким умом. Говорил он мало, редко, говорить не любил, невероятно был исполнителен, уравновешен и мягко спокоен, на лице его сиял ночным Лориэнским светом отпечаток тайной задумчивости – но не грусти. Волосы его были черными, но черты лица более всех походили на эльфийские, тонкие, точные, мелкие, был он хрупок, но ростом отличался высоким. Румель любил старшего брата с бесконечным пониманием, прилежно, как школьник, внимательно и послушно, и не было лучшего советчика у Лориэнского стража. Халдир отвечал брату тем же, и даже более того, пожалуй, любил Румеля больше всего на свете – с ним чувствовал Стрелок неуловимое и неразрывное родство, единение, близость. Больше страж был привязан только в своему Лориэну – самому прекрасному, самому чудесному, самому родному, самому Своему месту в Средиземье. В Лориэне знал он каждого светлячка, каждый стебелек, Лориэн подобен был музыке, и в музыке этой выучил эльф каждую ноту и каждую струнку.
Орофина Халдир терпеть не мог. Не заладилось. В душе старшего эльфа не горело мстительной ненависти к мальчишке из-за гибели матери, нет, скорее осуждал его воин за то, что нисколько, никогда и ни в чем Орофин не раскаивался. И если не было его вины в смерти Ириэль, была она хотя бы в том, что мальчишка принципиально ее не признавал. И если случалось разбить Орофину чашку, или промазать мимо мишени, или кувыркнуться с делони и утянуть с собой товарища, он заводил долгий и нудный монолог о том, как не повезло ему с рождением, как он несправедливо обижен судьбой и что ни единому существу во всем отсталом Средиземье не дано понять его. Нелеп он был и неловок исключительно. Юноша вообще очень хотел если не быть в действительности, то по крайней мере считаться исключительным. Дух его витал где-то в заоблачных высотах, и он мечтал о несправедливых гонениях на свою буйную поэтическую голову, и гордом титуле изгоя, и о желтых рукописях, которые через долгие годы после его мучительной и жуткой смерти от рук не примирившихся с гением фанатиков отыщет странник, собиратель историй, и поразится величием его таланта. А между тем не было более бестолкового и беспрокого эльфа во всей Арде, и как-то с изрядным постоянством забывал младший брат великого Халдира, что, дабы были отысканы твои рукописи века спустя, нужно для начала что-нибудь – хоть что-нибудь – написать. Упущение это Орофин восполнил в возрасте ста двадцати трех лет. И на время это приходится крайне знаменательное событие – тогда же, непутевый эльф получил впервые от старшего брата по шее. Нет, конечно, младшенькому и раньше случалось попадать под горячую руку: Халдир едва-едва сдерживался, чтобы хорошенько ему не в сыпать, когда Орофин проходил воинское обучение под руководством Лориэнского стража, (тогда – капитана развед. отряда и временно ответственного за пополнение армии). Халдир чуть не сбросил малолетнего балбеса с мэллорна, когда тот заявил, что не считает своим долгом оберегать границы Золотого Леса и служить ни под каким видом не пойдет. Наконец, Халдир раз сто за свою долгую жизнь отправлял Малышку в болота, топи, грязь и бурелом в Тайных Чащобах, но не разу еще не удавалось малолетнему кретину всерьез вывести брата из себя.
До сих пор эльф отчетливо – слишком отчетливо, слишком подробно, до отвращения точно – помнил тот момент, когда Орофин автоматом подписал себе добровольное прошение о всех на свете боевых выходах, дальних патрулях и ночных дежурствах. Страж границ стоял у трона Владычицы – на ней было белое платье, расшитое серебром, праздничное платье, не броский, но полный истинной красоты и величия, подлинно царственный наряд. Халдир докладывал о результатах Морийской Вылазки. Он говорил о безусловной опасности, которую таят в себе подземелья, о полчищах орков и сотнях жутких, не поддающихся описанию тварей, об огне, с которым разведчики не столкнулись, но который явственно чувствовали на дне черных провалов рудников. Он говорил о том, что только чудом отряд вернулся в полном составе, о том, что больше половины посланцев лорда Элронда отправились в Чертоги, о том, что возможный путь к отступлению через Морию в экстренной ситуации закрыт, о том, что, возможно, придется пойти на неслыханное дело, на крайнюю меру, и заключить союз с гномами. Он говорил о предметах, безусловно, первой важности, но не мог оторвать глаз от слабо поблескивающей бусинки жемчуга в серебристых волосах леди Галадриэль, и ничто во всей Арде не имело для Халдира большего значения, нежели эта бусинка…