[Sandra]

Небольшое продолжение.

Куда так проворно, Эола младая
Ты мчишься по первому снегу?
Увы, не догнать тебе тех, кто несется
В Аман, и к алмазному брегу.
Судьба их печальна, но вечность светла,
Поверь: их ждет вечный покой.
Твой дом ожидает в тревоге тебя
Вдали, за Великой рекой.
Было там что-то еще… что-то печально-саркастичное, странно-мстительное. Румель всегда чуть улыбался и голову склонял вопросительно к плечу, завершая куплет.
Но ноги босые по снегу спешат,
И плещется в сердце надежда,
И северный мрак, как заботливый друг
Ее обнима-а-ет нежно…
Маэллор не помнил половины слов, а то и поболе, только простенький легкий напев, отзвук дворцовых пересудов, шумных пиров и блаженного безделья. Он был невероятно удручен тем, что память изменяла ему, и поразительно обрадован тем, что нашелся в нелегком деле борьбы с собственным несовершенством ему сговорчивый помощник. В первую неделю стрелок лишь изредка приходил в себя, неясные образы, расплывчатые картины, раздражающие, визгливо-истеричные звуки – то ли звон, то ли свист, то ли всплеск, женское лицо, обрамленное тускло-темными, сероватыми, разметанными локонами, отражение, расходящееся по воде, цветные волны кругом… звон мечей, звон колокольчика, нищего, надрывного, плач, задушенный, скомканный, и смех, больной, пустой… и тихие, болезненные вскрики самодельной трехструннки. Все это смешалось в голове раненного и жалило, терзало, стирало в кровь его воспаленное, измученное сознание.
- Не уходи… не… Мира… Ваша… трое на верх… огонь!.. скорей, скорей… оставить… поджигай! Румель, за старшего… не боюсь… входи, входи… оставь… я прощаюсь… пусть, но… я… прошу… назад, назад… не нужно…
- Вас лихорадит, господин страж. Могут ли бесстрашного воина, вам подобного, встревожить бесплотные видения? Нет, разумеется, нет. Поступим так. Я буду рассказывать вам сказки, и когда заслышите что-нибудь совершенно невразумительное, знайте, что возвратились духом в мир наш. И так, однажды летним днем…
…Женщина металась и кричала, он видел огонь, он знал об огне, хотя в темном коридоре, одном из немногих темных коридоров Лориэна, было холодно, точно в могиле, но женщина горела, вопила, хваталась за стену, за выступы, хватаясь за него – отчаянно – и отталкивая прочь….
- …На Арду спустился мрак.
Да нет, не темно, здесь не темно, в Лориэне темно не бывает, в Золотом Лесу нет места тьме, он видит свет, свет льется отовсюду… но он так слаб. Свет едва ли мог бы состязаться с тьмой, накрывшей Арду, конечно же, не мог… он едва ли сохранял себя… свои границы… сохранял границы света, сохранять границы света… охранять… охранять границы света, оберегать свет. Свой свет. Свет не рассеивает тьму, тьма повсюду, и свет нужно оберегать…
- …Или так только показалось ему. И он высек искру, поджег щепку и бесстрашно двинулся вперед…
И он высек искру. Свет нужно оберегать. Свет нужно оберегать, нужно создавать свет вокруг света, только так его можно спасти… сплошной стеной… не допускать ничего. Не допускать никого. Не пропускать никого.
«Мы стоим на страже Лориэна…»
И он хватается за факел.
- Но загорелся мох, а вслед за ним сухая трава и опавшие листья….
Он поджигает факел, именно факел, светильников здесь нет, они ему не помогут… огонь кровавыми, багряными всполохами мечется по стенам… или это тени… и нет стен, нет откуда здесь стены?! Только деревья… нет, стены есть. Сплошная, тройная стена, выстроенная во имя спасения… с факелом в руке он бежит… он должен объяснить, рассказать другим, как исправить, как осветить себе путь… Но в руке у него не факел – а стрела, и ее надо бы поскорее пустить… огня нет в золотом лесу, огню здесь не место, они поджигают… а когда они поджигают?
- … «Я хотел только сделать светлее… я хотел…» шептал он, глядя на разгневанную женщину. «А зачем тебе, чтобы стало светлее? Не белок же ты от страха спасал?», проворчала она в ответ.
Огонь завладел миром. Огонь и пепел. Волосы его горели, глаза опалило пламя, он по-прежнему не чувствовал боли, он… исчезал. Догорал. Едкая черная гарь въелась в кожу, он, кажется, ослеп – или это мир стал совсем темным, совсем черным, черным от копоти…
- «Я не видел пути. Я должен идти, но не вижу, куда мне идти».
«Я не видел пути… Я не видел другого пути»… он не видел дороги в темноте. Он не видел тропы во тьме, не знал, куда идти, куда вести… куда вести свой отряд. Тени, сотканные из пепла и гари, черно-серые призраки, отсветы, отзвуки огня, возникли у него за спиной, они ждали его команды, его слова, и он был за них в ответе, он должен был вести их вперед.
- …Он шел по тропе, мягко ступал, не поддаваясь чарам коварного болота…
Но из толпы теней выплыл кто-то другой, прошел мимо него, и приказал: «Огонь». И стрелы, горящие стрелы, подпаленные болью и гневом, святым гневом перворожденных, понеслись вперед… тот, второй, был командиром хорошим. Прекрасным. Работал на славу. Халдир похлопал его по плечу и пошел считать убитых. В куче, в смрадном кислом дыму, лежали обгорелые тела… но волосы у них были золотые, и светлые глаза смотрели в пустоту, в темноту… их искаженные лица… невыразимая печаль… отчаянье…
Нельзя бороться за свет. Охранять – да, но больше, чем есть, его не будет… Нельзя сражаться во тьме, почему они пошли в темноту?
- …Вспоминал он слова старой ведьмы: «Ты должен найти цветок и принести его ко мне». Ты должен найти цветок, и я укажу тебе путь через лес. «Не так-то это просто, чертовка», думал он, «Не так-то это просто, госпожа…»
Госпожа… ее глаза… стальные, серые, жестокие, не холодные даже, нет, пылающие тайным огнем, сродни тому, что терзал ее тело. Она смотрит на него, и столько в этом взгляде незнакомой, пугающей, страстности, истовости… в них безумие… в них ненависть… разочарование, надежда, злость… нет, нет! Это не может, не могла быть она, это морок…
Он знает эту сказку, конечно, знает, это… эта сказка… не эльфийская. Ему в детстве рассказывала мать… там не так, совсем не так… «Чертовка» - да, не госпожа…
Черный дождь Хельма, беспощадная вода, смывшая все его войско, лилась с небес, а новый командир праздновал победу… победу? Они мертвы, ублюдок! Смертное ничтожество, понимаешь ли ты, что ты сделал? Что ты сотворил?! Они мертвы, три сотни, три сотни моих стрелков, я помню их всех по именам, хочешь, я скажу тебе, как звали вон ту кучу жареного белого мяса у твоего порога?!
И он бросился но командира…
- «Ты убил моего сына!», кричала она. «Убирайся к своей ведьме, она забрала обоих моих мальчиков, всех моих мальчиков!..». Она рыдала, и молотила его по плечам, по щекам, а его брат лежал, холодный и бледный, на траве, и светился в темноте, но золотой цветок исчез из его рук.
Брат? Нет, конечно, это был не Орофин, не Румель, нет, это был кто-то другой… тот, кто мог бы считаться его братом, тот, кто должен был быть его братом… по сомнению, по мраку, по огню… но если бы и кто из них - не велика потеря. «Мои братья – позор моей семьи». Сразу оба? Двое? И Румель… нет, нет, конечно, разумеется, нет, он – достойный приемник, он – добрый друг… а если бы он не был ни другом, ни приемником? Если бы нет? Если бы он, он лежал на траве? Мертвый?
Ты пожалел бы?
- «Помоги мне, колдунья, ты сильна, ты мудра, помоги! Укажи, что мне делать!»
Он приклоняет колено перед троном, и владыка поднимается ему на встречу, стрелок кончиками пальцев касается края его одеяния, но цепкая и сильная, раскаленная, железная рука хватает его крепко, и владыка, серый, как пепел, рассыпается на глазах, и сам стрелок распадаться начинает по крупицам…
И он голоден, ужасно голоден, и он испуган, и… он ранен, тяжело ранен, да, это так, он болен, а все это – все это не может быть…
Но губы владыки шевелятся, прежде чем исчезнуть с лица, и он шепчет: «Наше время уходит, Халдир», и протягивает ему обсыпавшейся рукой горсть пепла: «Больше нечего. Ешь! Больше нечего. Больше нет ничего…».
- «Мне не жаль тебя, на что ты мне? Ты изгнанник теперь, всюду, куда бы ты не пошел – ночь побежит впереди. Но ты будешь искать мой цветок. И найдешь его, и выкупишь свою маленькую душу».
Белая рука, прохладная ладонь коснулась его щеки, на ней мелькнуло кольцо… Не было в мире прекраснее и нежнее этих рук. В каждом прикосновении чувствовал он любовь, и мир, и покой, и веру, веру в него и в свет, который можно еще в нем сберечь… но кожа желтеет, а кольцо Первенства обращается в тяжелую, медную, вульгарную побрякушку… рыжие волосы, точно огонь, все тот же огонь, тайный, хитрый, не утихающий, не затухающий… она садится к нему на колени, он видит ее грудь, ее желтую, точно подпаленную, точно бумажную, тлеющую кожу, чувствует ее запах… запах живого мяса, запах тела, нечистого тела… сладкий запах болотных лилий… «Прочь от меня, потаскуха!», кричит он и отталкивает ее, прочь, прочь!
- «Почему ты не останешься со мной?», спросила его бродяжка. «Я ищу золотой цветок», ответил без колебания он. «Он растет в моем саду! Пойдем, покажу!», но он лишь рассмеялся: «Откуда у тебя сад, чучело? Ты подлатала бы подол!».
Она лежит на полу и хохочет, он бьет ее сапогом и падает сам, бьет под лопатку и чувствует обжигающую, нестерпимую боль… и на мгновение ему мерещится, что там, за желтой кожей, за грязной маской, светятся алмазные глаза и льется свет истинный… и вот когда он видит, видит его, ее… он прижимает ее к полу, рвет на ней платье…
- «Как случилось так, что ты не взял его?», «Я хотел, да она не дала!», «Как случилось так, что ты не взял, когда тебе предлагали, а после отнять пытался и не сумел? Беги прочь!»
«Ты – изгнанник. Тебе нет места среди нас. Нет места среди нас. Беги, беги прочь. Беги прочь, уноси в себе свой яд, все твое богатство – пепел снаружи и пепел внутри!»
И женщина, та, что догорала перед ним, с серыми волосами и серым лицом, ругается сквозь зубы в сердцах:
- Так и знала. Так и знала, так и говорила, не могло по другому быть! Все эта кровь проклятая, меня сточила, их должна была отравить – никуда не денешься, ничего не попишешь… один… один для всех нас конец! Еще долго держался…
То была его мать. И сама смерть.