[Finedel]

Эта зарисовка не входит в данный цикл. Просто не захотелось под нее место занимать где-то еще.
Навеяно "Я - Реван" Алькор...
Тень и звук

Все кончено. Тот мир, что мы знали – разрушен. Сожжен дотла. Наш мир, мой мир… Жизнь, где у меня была семья, были братья. Шестеро замечательных братьев. И ничего. Огонь, грохот, пыль… легкие саднят от крика, горло будто сжимает железный обруч. Мой брат! Мой последний брат! Мой старший брат. Мой брат, Майтимо!
Сейчас я здесь. На берегу моря. Седые волны с грохотом разбиваются о темные глыбы скал. Чайки бешено носятся над морем и истошно кричат. Резкий запах водорослей и тины. В этом безумстве природы – легче. Здесь боль мой потери заглушается ревом волн. Боли почти нет. Главное не дать захлестнуть себя этой безумной тоске, не сорваться и не прыгнуть в водоворот вслед за проклятым камнем. Здесь – хорошо, здесь я почти не могу петь. И это – самое главное.
Я – Макалауре, Канофинве, как назвал меня отец. Я пел всегда. С самого детства это был мой дар. Да, все эльфы отличаются абсолютным слухом и мелодичностью голоса. Но у меня это все было по-иному. Я пел о чем видел, что чувствовал. Слова и мелодия так легко лились из меня. Было сложно не петь. Сияние звезд, свет дерев, мягкость маминых рук, гордость во взгляде отца. Я пел. Обо всем и ни о чем. Но меня слушали. Мной восторгались. Мне подражали. А я не понимал в чем тут дело – просто пел. И не замечал, как связаны мои песни с жизнью. Да, наверное, я тогда и не знал, что такое жизнь. Легко петь о свете на свету, правильно петь о свете во тьме, но можно ли петь о свете в огне? Тогда мы не знали. Мы не знали ничего и были блаженны.
А потом все как-то завертелось. Слишком сильно прикоснулся к дедовой боли, слишком близко прошел он, неназываемый ныне враг, шелестя белоснежным плащом, слишком яркий замысел отца – и это прорвалось сквозь меня. Странно наблюдать себя со стороны, но это было так. Я слишком растерялся и вообще не мог себя контролировать и поэтому – песня звучала. Я видел, как бледность заливала лицо матери, как боль, словно морской прибой билась в глазах деда, и как угрюмо посуровел отец. Я пел и ужасался тому, что делал. Потому что пел о крови, огне, предательстве и смерти. И я не мог это остановить. Я пытался оборвать песнь, прекратить, изменить ее, но ничего не получалось. В ужасе я пытался кричать – но только пел. Брат бросился ко мне и успел поймать меня до того, как я рухнул на пол и забился в судорогах. Очнулся я в темноте, брат мокрой салфеткой вытирал мне лицо. Вошел отец, и начал было гневную речь, о том, что не следует петь таких вещей при деде. Но даже с закрытыми глазами я видел, как он пылал. В черноте, охваченный багровым пламенем, будто залитый кровью. И чем сильнее я зажмуривался, тем четче было видение. Пытаясь прекратить его, я вновь забился в судорогах. Отец бросился ко мне, но я лишь пытался отстраниться от него. Незнакомые чувства прошли сквозь меня как волны, они были слишком сильны, чтобы я мог их узнать. Пока мне была знакома лишь боль, и ее было достаточно. Но брат обнял меня и лишь сильнее прижал к себе. «Тихо, Кано, тихо. Все хорошо. Все хорошо». Кано – потому что должен быть сильным. Потому что в тебя верят. Вот так из всех семерых детей я отзывался на отцовское имя, оставив материнское где-то вдалеке, в укромном уголке своей памяти. Кано – тот, кто делает свою судьбу сам. Кано – сильный!
А дальше все пошло как в той песне. И смерть, и кровь и предательство. Я узнавал все эти ранее неведомые чувства. Гнев, горечь, негодование, ярость, боль потери и муки бессилия. В Лоссгаре я рыдал в потоках крови, потому что наконец-то осознал свой дар – видеть, но не изменять. Это стало моим личным проклятием. На корабле я стоял на носу, чтобы брызги волн хоть немного освежали мое лицо. Потому что видел. Потому что пел. Видел пожар и смерти, и горький плач в темноте, и безжалостную хватку холода, отнимавшего дыхание, замораживающего все живое. Видел, но не мог предотвратить, не мог вмешаться, не мог изменить. Видел и пел.
Теперь я вспоминаю напутствие Намо, которое потом нарекли «Нолдорским проклятием». Он говорил всем – и моему отцу. Но то, что он сказал в конце, предназначалось лишь мне: «Станете бледными тенями былых себя. Лишь дар Эру будет держать вас на земле. И мучимые невыносимыми страданиями вы придете ко мне, в мои чертоги, чтобы навеки скрыться в них от глаз всего живого».
Тогда не понял, но уже начал осознавать. Мой дар, мой бесценный дар, как говорили Валар – мое же проклятье. О, Эру! Как же я бы хотел не уметь петь, разучиться, потерять голос. Но нет. Это мое проклятие и от него не избавиться. Даже если я буду силой сжимать губы, слова все равно прорвутся через меня. Слова стремятся обрести бытие. И я их проводник. Как бы мне хотелось не петь!
Здесь я обрел еще большую славу. Еще бы – то, что я пел, я пел про них и для них. Все чувства, все эмоции – все проходило сквозь меня и выливалось в песни. Вот она – слава пророка. Жуткая насмешка – все песни о роке и неотвратимости судьбы. Но чем страшнее и мрачнее – тем более им внимали, тем более их ценили. Не просто песни – призраки судьбы. Как бы я хотел не петь! Но я пел. Пел про смерть отца и муки брата, про предательство и отчаяние, про кровь и пламя. И все это было. Я пел – и мне верили. Никто не пошел спасать его, когда я спел о пытках врага. Только Финдекано. Только один. Совсем не певец, не знающий или просто не предававший такой силы словам. Он верил звездам и ветрам. Не словам! Не веривший смог бросить вызов судьбе – и победил. Так я думал, окрыленный надеждой, проводя ночи у постели брата, ловя каждый его вздох и не смея разжимать губ. Но в один день Финдекано отозвал меня из его шатра и, смущаясь, и потупясь, произнес: «Макалауре, спой ему. Позови через песню. Ему станет легче. Ты знаешь – это ведь твой дар». «Дар… Но спас его не дар, а ты. Не песнями, а мечом» «Макалауре, прости. Но я… Ты знаешь, он уже уходил. Тогда я спел твою песню об узах братства. Он услышал ее и вернулся. Правда вернулся. Он схватил меня за руку и прохрипел: «Кано!» и вырубился. Я так перепугался! А потом сообразил – песня. Спой ему! Он один, во тьме. Пусть услышит твою песнь и вернется!».
Признание - как удар под дых. Кусая губы и едва сдерживая слезы, я побрел в шатер. Брат лежал недвижим, только веки чуть подрагивали. Один, в темноте. Я опустился на колени, взял арфу и запел. Эру! Слова таким свободным потоком текли сквозь меня, мелодия исходила из самой сути феа. С каждым мигом все сладостнее было избавление. Так прекрасно ощущалась свобода. Если бы не слова. Об одиночестве, о вине, о покинутости, об опустевшей короне, о никчемности и бессмысленности существования без борьбы. О необходимости жертвы, о будущих потерях, о новых смертях. Об огне, в котором сгорит все. О свете, тьме и тени. О тенях, блуждающих между мирами. Брат вернулся. Слабый голос: «Кано!» был мне наградой. Когда я вышел из шатра – увидел практически всех. Знакомые и незнакомые, все они стояли кругом и внимали песне. Слезы, гнев, стыд, отчаяние и решимость – все это было на их лицах. Но я знал твердо: больше петь я не буду! Не хочу! Не хочу больше пророчить гибель близких, не хочу знать о тьме, что ждет нас всех. Не хочу!
Брат понял и лишь кивнул в ответ. Он знал, он теперь знал слишком многое. Как и все мы. То, чего не должно быть в мире. То, что противоречит всей нашей натуре. Утратив блаженство, мы обрели знание. Слишком опасное, слишком жесткое, чтобы с ним жить.
Брат знал и поэтому понимал. Средние были слишком увлечены новой жизнью, их ждало свое проклятие, младшие были слишком юны. Только мы двое знали и разделяли это проклятие. Поэтому он отказался от короны. Средние было возмутились, подняли крик. Но он изменился. Очень. Теперь, если надо – все видели в нем истинного сына своего отца. Жесткий, суровый, железной рукой ведущий семью. Им пришлось смириться. У каждого был свой надел, все разъехались. И на прощание мы лишь поймали взгляд друг-друга. «Кано!» и пристальный взгляд, в котором как прежде читалось – «Будь сильным!».
Мне даже нравилось так жить. Вдали от суеты с короной, интриг братьев, козней врага. Я жил в приграничье. Так Морьо, усмехнувшись, сказал: «Ты, братец, всегда стоишь на пороге, не решаясь не ступить вперед, не повернуть назад. Вот и выбрал себе твердыню – дверь». Что ж, может, он был прав?! Я не посвящал его в свои мысли и не интересовался, что он думает обо мне. Майтимо знал, и поэтому всегда молчал. Я говорил за него и для него. Родственники шутили, что мне надо быть его герольдом. Но все это было не важно. Он знал – что пока я говорю – мои слова пусты. Пусты и бессмысленны, точно сухие листья. Но тем, кто плохо знает меня и их хватало, чтобы убедиться, что Макалауре – не просто имя. Кующий славу – звание истинного мастера. Но мы знали этот обман и молчали. Сила была не во мне, а приходила извне и прорывалась сквозь меня новым предначертанием рока. А у меня было слишком мало сил, чтобы остановить это или изменить. Но мы, пройдя каждый сквозь свое проклятие, научились принимать его и нести его бремя.