[Larome]

Он стремительно несся по неразличимой лесной тропе. Кровь стекала по щеке, ворот туники уже подмок и неприятно лип к шее, но он не чувствовал ничего, кроме раздиравших его противоречий. Он устал, смертельно устал. Устал от своего нелепого, половинчатого существования, от чуждости всему и всем, от постоянной, грызущей тоски. Пресмыкающиеся слуги, считавшие его по умолчанию изгоем, раздражали до дрожи в пальцах, повелитель... этот напыщеный индюк в глухом капюшоне, диктующий ему свои нелепые распоряжения, давно перестал вызывать почтение. Но всего тяжелей, всего невыносимей было наблюдать за НИМИ. За теми, чей облик он носил, чья кровь текла в его теле. Кто не знал о его существовании, а узнав, наверняка счел бы врагом.
Повелитель говорил, что они второсортное отребье, занимающее леса и нарушающее покой чащ шумом и пьяными песнями. А он видел лишь светлых, полных жизни и кипучей энергии существ, так мучительно похожих на него самого. Они хохотали и пили вино, они изводили друг друга шуточками и малопонятными издевками, а в бою без раздумий прикрывали друг друга собственными телами. Они были вместе, всегда заодно, всегда горой друг за друга. И только он был один.
Их король был совсем не как его повелитель. Синеглазого монарха никто не боялся, но преданны все они были ему беззаветно. А этот принц, бесшабашный вояка, в чьих руках кинжалы уподоблялись молниям. Как презрительно говорил о нем повелитель. Пижон, дамский угодник, солдафон и разгильдяй. Быть может, он и не был силен в интегралах. Но эти две отчаянные девицы, так ошеломившие его в бане, видели в нем именно принца, и, хоть сыпали ядовитыми комментариями, смотрели на него с искренней тревогой и нежностью.
Он остановился и прижался лбом к серебристой коре ясеня. Так невозможно было продолжать. Он должен был, наконец, понять, кто он.