[Estell Greydaw]

Сказка про Ывына-бригадира, его корешей Дудуна и Кырхаша, и про Буррысу-Красаву и Дивнюка Бессмертного

(рассказана Луртцем на свадьбе Мерри)

Луртц, хлебнув пива, начал рассказывать:
- Короче… есть у нас одна сказка, мы ее всем мелким базарим. Было дело, в Изенгарде жил один крутой урук, Ывын-бригадир. Конкретный был урук, круто стоял и все его без базару уважали, в натуре. Качок был и ваще, умный, книги у Дедка читать брал, навроде моего кореша Маухура. Только жил он один, на девок не смотрел ваще. Девки к нему подваливают, а он всех нафиг шлет. И девки конкретно охренели, и решили сообща его напарить. А у нас как: если кто девками не интересуется, тот извращенец типа. И таких у нас рубят не глядя. Однако Ывын круто стоял, и надо было еще к базару доказуху иметь. Вот девки и решили: типа, пусть Дедок разбирается, и ему настучали, типа, Ывын на девок не смотрит, чегой-то стремно это. А Дедок и говорит Ывыну: «Чего это ты на девок не смотришь, в натуре?» А Ывын и отвечает: «Так они ж все уродки, тупые и не конкретные и ваще, рылом не вышли». Дедок подумал и говорит: «Тут еще на братков твоих жалуются, на Дудуна и Кырхаша, что они тоже на девок не смотрят. И я тут надумал, надо вам по чувихе себе завести. Берите луки, лезьте на верх Ортханка, и стреляйте куда хотите. Вот где чья стрела упадет, там чувиху себе найдете. Все ясно?» Ну, Ывын и его братки-кореша поморозились маленько, но согласились. Полезли на Ортханк, влепили в белый свет по стреле и поперли кто куда, стрелы искать. Дудуну далеко переться не пришлось: евойная стрела в задницу одной чувихе воткнулась, которая в готовке жрачки конкретно шарила. А Дудун пожрать любил, и дюже обрадовался. И Кырхашу чувиха тоже недалеко досталась: стрелой он влепил в одного говнюка, который клеился к самой крутой самогонщице, и та от радости с Кырхашем жить захотела. Кырхаш же забухать был не дурак. А вот Ывыну не повезло. Стрела улетела хрен знает куда, и пришлось ему топать нафиг из Изенгарда. Топал он топал, и притопал к болоту. А на болоте халупа кривая стояла, и жила в той халупе деваха, на вид – совсем фуфло позорное, в каких-то лахах драных, с белым лицом, белыми волосами, короче, кошмарная как отрыжка Узога. На заморенную дивнючку похожая. И в руке у ней стрела Ывынова торчит. Посмурнел тут Ывын: браткам конкретные чувихи достались, а ему такое чмо. Но делать нечего, взял он эту чмошницу и пошел с ней в Изенгард. А чмошница и базарит ему: «Ывынчик, не пожалеешь, что меня взял, я тебя любить буду и уважать». Ну, Ывын молчит себе, топает и на чмошницу свою даже не зырит, а все мозгой ворочает, че делать дальше и как ваще жить-то с таким позором. И за такими мыслями притопал он в Изенгард, прям к Дедку, чмошницу свою показал и базарит: «Вот, Дедок, это чувырло бледное по твоей милости теперь моей чувихой будет…». Дедок же посмотрел на чувиху, хитро хмыкнул и ничего сказал. Пошел Ывын к себе на хату, завел чмошницу на свою жилплощадь: «Вот, я тут живу, а в соседних хатах – братки мои, Дудун с Кырхашем. Ты туда не особо шляйся, неча лишний раз показывать, как их братан Ывын опозорился. Ты, чмо унылое, хоть хавчик готовить умеешь?» На это чмошница башкой помотала – типа, не дрейфь, еще и не то умею. Ну так вот. Под вечер Ывын пошел к братану Кырхашу и евойной самогонщице, выхлебал пузырь от горя, и повалил обратно к себе на хату. А там уже Чмошница бледная жрачки наготовила, пол отдраила, посуду перемыла, барахло перестирала, самогону нагнала и сидит, шмотье Ывыново зашивает. Посмотрел на то Ывынчик, пробазарил: «Ну, хоть ты и уродина кошмарная, а дело крепко сечешь. Уважаю. Может, и поживем вместе как уруки нормальные, токо ты ко мне на свету не суйся, уж больно ты страшная». Чмошница опять башкой замотала, от радости залыбилась. Ну, лег Ывын баиньки, свет вырубил. Однако не задрых он еще, как Чмошница к нему завалила. И факел запалила. И тут Ывынчик офигел: прям на глазах из Чмошницы бледной, тощей, сделалась она уручкой красы невиданной: в теле прибавила, волосья почернели, дредами закрутились, да и на рожу ого-го стала! И базарит ему: «Не трусись, Ывынчик, я чувиха твоя законная, по понятиям, по воле Дедка назначенная, звать меня Буррыса, а что морда у меня надысь была чмошная, так то от колдунства конкретного, Дивнюком Бессмертным наколдованного за то, что гайку волшебную у него спереть хотела. Видишь, на ухе дырка от серьги – то и есть колдунство. Днем я должна носить серьгу, как Дивнюк Бессмертный повелел, а ночью могу снять, и от того в себя перекидываюсь. И носить мне серьгу, пока срок не отмотаю».
Обрадовался Ывынчик такой постанове: вышло, что чувиху он себе заимел по всем понятиям конкретную, а что днем у ней рожа чмошная, так днем ее можно никому не показывать. И зажили они в натуре весело. Так дело тянулось год, и вот как-то повелел Дедок, чтоб чувихи Дудуна, Кырхаша и Ывына ковры ему сбацали, да такие, чтоб на тех коврах весь Изенгард был. И дал Дедок на то три дня и три ночи. А на кой хрен ему те ковры – не пробазарил, ну да с паханом не спорят. Ну, ниче так вышло: сбацали чувихи по ковру. У Дудуновой ковер был ниче так, у Кырхашевой покрасивше, а у Буррысы – ваще круть невдолбенная. И Изенгард на нем с Ортханком видать, и все соседние земли. Дедок порадовался, отвалил Буррысе на бусы и шмотье бабок, и двух других чувих не забыл: Дудуновой дал боты крутые из коркодрила, а Кырхашевой – шапку из медведа. И повелел через три дня нафигачить ему по пирогу, и которая его вкуснее сбацает, той обещал брульянтов отсыпать, а чуваку ейному доспех ангбандский дать. Дудун обрадовался: его ж чувиха круче всех в готовке шарит. Но Ывынова Буррыса и тут не подвела: сготовила такой пирог, что Дедок его в момент умял, и еще блюдо вылизал. А опосля того пироги других чувих ему не так пошли, но Дедок у нас конкретный и по понятиям, и отвалил всем брульянтов: Дудуновой две миски, Кырхашевой одну, а Буррысе аж три. Ну а ангбандскими доспехами порадовал и Ывына, и Дудуна с Кырхашем. А потом и базарит им, мол, вечеруха у меня будет знатная, ведите чувих своих на нее».
Расстроился Ывын: придется чмошницу показывать своим братанам. Но Ывын урук был конкретный и умный, и придумал, как Буррысу днем красавой показать. Дождался ночи, тут Буррыса к нему привалила, серьгу сняла и в уручку перекинулась. А Ывын, не будь дурак, серьгу ту в печку кинул, она и расплавилась. Буррыса ж ему в глаз: «Ах ты козел драный, напортачил ты мне, я ж еще срок не отмотала!!!» Ывын к глазу пузырь с самогоном холодным приложил и пробазарил ей насчет вечерухи. Буррыса утихла, и говорит: «Лады, будет тебе на вечерухе чувиха-красава, но опосля не жалуйся». Не врубился тогда Ывын, а зря.
Ну вот, приваливает он с Буррысой на вечеруху. А все уруки там от зависти бульки вылупили, а Дедок только лыбится довольно. Ну, потяжно повеселились, отвязались конкретно и домой к утру повалили. Приперлись Ывын с Буррысой до хаты, тут Ывын и задрых, а когда проспался, зырит, чувихи нет, только записон на столе валяется: «Так и так, Ывын, поплавил ты серьгу мою, а коль я срок еще не отмотала, забрал меня Дивнюк Бессмертный, и теперь мне по-новой мотать придется. А ведь мог ты потерпеть годик, а теперь двадцать ждать надо».