[Далекая радуга]

А он идет… Самые последние, самые трудные дни. Пожелаем ему удачи.


Честно говоря, после первого прочтения как-то мало задумывалась о том, насколько счастливо все сложилось для главного героя. Печально было, что книга закончилась, ходила в состоянии то эйфории, то легкой светлой грусти. Потом уже, после появления на книжных прилавках «Кольца Тьмы», стало слегка тоскливо – хотелось не судеб Средиземья. Хотелось конкретно судьбы Фродо.

А потом уже была и Арда-на-Куличках, и письма Толкина. И уж очень грустно от мнения самого автора, что Фродо, мол, успокоится и поймет свое предназначение в беседах с мудрыми эльфами, душа его утешится и он умрет… Ох, не такой участи, не недожитости и недолюбленности хотелось для героя, хоть умом и понимаешь, что Профессор – человек глубоко верующий, что при его жизненном опыте в две мировые войны покой должен был казаться высшим блаженством. Все-таки это не то, мне с каждым перечитыванием и пересматриванием ВК становится все больше жаль Фродо. Не покоем, не долгими задушевными разговорами лечатся такие раны. Но, с другой стороны, новый квестик – это переливание из пустого в порожнее, вот и Профессор не стал дописывать Новую тень.

Был бы у меня талант, написала бы фанфик, ну, не фанфик, что-то свое с привязкой к Толкину. Скажем, в Амане проходит какое-то время, Фродо становится скучно сидеть на берегу моря, идет он к остальным, а там совещание. Где-то за пределами Арды происходит то-то и то-то нехорошее, неплохо бы дозорного отправить, да вот эльфам наш мир покидать нельзя, Эарендил Гагариным работает, как тут быть? А может, я попробую, - высовывается хоббит. Фродо, - говорит Гэндальф, пряча улыбку в бороду, - а мы-то думали, что ты как приличный больной, соблюдаешь постельный лежим (с)! – Нет, я уже поправляюсь потихоньку.

И потом были бы какие-то левые приключения, и в некий судьбоносный момент появился бы невысокий всадник и оказал помощь, пусть бы просто руку подал или сказал доброе слово. Благодарствуем, незнакомец, как твое имя? И в ответ грустная улыбка – где-то в другом мире меня называли Хранителем.

Наивно, сентиментально и перумовщина.