Повесть в четырех частях о Первой Эпохе Средиземья. Текст в соавторстве. За всю историю Арды было совершено три межрасовых брака, и в каждом из них мужчиной был человек. Сию вопиющую несправедливость мы попытались исправить в тексте ЛОЛа.
Удачи читающим!
---------- Сообщение добавлено в 13:32 ---------- Предыдущее сообщение было в 13:31 ----------
Эмоция первая. Природа моего счастья. Финмор Вильварин, между 509 и 518 гг. ПЭ, Ангбанд.
Капля за каплей, ручеек к ручейку – тонкие-тонкие, быстрые красные дорожки. Пока я один – ненадолго, только чтобы успели покрыться ломкой коркой сгустившейся крови свежие раны. У меня есть время закрыть глаза, дать своей душе разбежаться, взлететь, взмыть над горными хребтами, почувствовать холодный северный ветер и краешком внутреннего зрения увидеть Его.
Я долго думал о природе счастья, пребывая в гулкой и липкой тишине той ямы, где сейчас находится моя роа. Счастье – это уверенность в грядущем покое. Вокруг меня влажный холод, ловкий, как змея, и столь же коварный, и тьма клубится на ладони, стоит только протянуть ее вперед, и то, что осталось от прежнего меня – теплая, бьющаяся вместе с сердцем боль. Но в минуты покоя я могу взлететь, и видеть скрытый Город, и покойно мое дыхание. Если я жив, он живет вместе со мной: на западной стене солнце отражается от шлемов караула, и нельзя смотреть на этот блеск без слез. На малой рыночной площади, как раз у дома владыки Салганта, страшная суета – сегодня торговый день. Значит, каждый из двенадцати домов покажет на диво остальным что-то особенное. Я знаю, любовь моя, ты в предвкушении чуда. Твои синие с белым одежды мелькают то там, то тут, и смеются синие глаза. Туллиндо, ласточка моя.
Я сижу на краю колодца, и ты пока не видишь меня. Над чем склонилась, что увидела, что блестит в тонких пальцах твоих? Я знаю так же, что никто, кроме дома Небесной Дуги, не сможет поразить тебя. Не синие ли это сапфиры, в хитросплетенном калейдоскопе которых легко заблудиться (особенно когда вечереет, и середина лета, и впереди короткая ночь, а на северной стене никого – а мы смотрим в глубины камня, и сам Ульмо улыбается оттуда, как из глади вод, Ласточка)?
Там, где площадь переходит в три дороги, где настоящее летнее столпотворение, где поет дом Золотого Цветка, я поймаю тебя. В толпе схвачусь легонько за твой рукав, потяну, и мы встанем в сгущающейся под деревом тени, в сумерках синих, как твои глаза.
- Где ты был так долго? – спросит меня Туллиндо.
А я улыбнусь и отвечу:
- С владыкой Маэглином и его свитой был я в шахтах Города.
Если бы я знал тогда о шахтах столько, сколько знаю теперь!
Камни Города Семи Имен теплые и гладкие, мостовая прекрасна – я лежу лицом на земле и практически не вижу зазоров между плитами. Но потом ко мне начинает возвращаться зрение, и тепло сменяется привычным холодом. В каменоломнях не бывает сумерек. Здесь только тьма, но и она мой друг. Случалось, что меня не замечали во тьме, особенно если спрятаться за тачку с углем и почти перестать дышать. Но сейчас мое дыхание становится все более хриплым и тяжелым, и даже наемники из числа людей не могут пройти мимо меня, не услышав.
Я думаю, что меня практически не осталось, что скоро мой Гондолин явится мне в прекрасном предсмертном видении, во всем величии и славе, белокаменный, гордо-башенный мой, покой моего сердца. Но в такие минуты я слишком верю в лучшее. Обычно все заканчивается новой, простой и бесконечно однообразной пыткой. Надо постараться вдохнуть и-не-ды-шать.
---------- Сообщение добавлено в 13:33 ---------- Предыдущее сообщение было в 13:32 ----------
Действие второе. Зеркало Железных Гор. Финмор Вильварин, между 509 и 518 гг. ПЭ, Ангбанд.
Тьма. Квенди не всегда боялись её. Черный плащ ночи, подбитый серебром звезд, был их родильным покровом. В ласковой тьме звучали первые песни проснувшихся, когда лишь робкие лучи звезд озаряли берега первых вод.
Врагу долго пришлось учить эльфов бояться темноты. У него получилось. Теперь пытка вечной ночью многим из нас кажется страшной - тем, кому не повезло с долгой, не обрывающейся в оковах жизнью. Понадобилось десять лет, показавшихся десятком эпох, чтобы я понял: сама по себе темнота - это ничто, часто это отдохновение. В ней можно жить, можно не видеть тех, кто вокруг тебя, не видеть себя самого - и это большое счастье.
Иное дело холод. Нет, не мороз горных вершин, который росчерком ножа мастера из дома Молота Гнева скользит по твоему лицу, и дарит вначале бодрость, а потом сладкий сон и легкую смерть. Я о промозглом, сыром холоде сердца орочьих шахт, где огонь появляется реже, чем отчаяние в сердцах пляшущих в день летнего солнцестояния на усыпанных цветами площадях Ондолиндэ. И не потому, что орки боятся его: пламя Удуна верно служит Врагу и его приспешникам - этого мне не забыть, даже если я захочу, сожранная им часть меня до сих пор саднит во сне. Просто эти копи, копи, питающие кузни Тангодрима и все огни севера, были обречены на вечную тьму. Достаточно одной искры, и сотни жил жирного, маслянистого угля вспыхнут, хороня не только рабов, но и надсмотрщиков, мастеров - все население страшного чрева Ангбанда. Это ли не шутка, достойная Моргота?
Здешний холод не убивает - по крайне мере, столь прочное создание, как эльда. Он пробирается в самые оси костей, гнездится между ребрами и временами появляется оттуда трусящим, изнуряющим кашлем. Кажется, он вышвыривает мешающие ему легкие… К счастью, темнота не позволяет понять, действительно ли это так, какие уж тут песни.
Холод - стеклянная пыль на замше, ползёт по коже, оставляя после себя вечную, волглую и слизистую влагу, которая окутывает тело и заставляет мечтать о нежном прикосновении савана. Наконец, он проникает в мозг, делая мысли вязкими и тягучими, как трижды перепревшее в грязи мясо (откуда нолдо знает свойства столь странных вещей? вы уверены, что хотите узнать?). И самоубийство, возможность отдать феа в руки Милостивого, Милосердного Эру, кажется чудом, попавшей в это месиво крошкой лембаса. Только сияние семицветного щита и воспоминания о яростной нетерпимости князя Эгалмота к убегающим с поля битвы останавливает меня от последнего, алкаемого полета.
Гнутая и наверняка ржавая кирка мерно поднимается и опускается на породу в слепом конце шахты. Привычная боль в руках не мешает плавному течению мыслей. На боковых полях зрения, как это часто бывает в конце смены, плавали призрачные огни. Но один из них все краснее и краснее, и, кажется, собрался выползти из-под века? Точно. Факел! Факел здесь прямо в угольной жиле! Его свет выхватывает трех орков, мерзко выглядящих даже для своей расы - перед тем как спуститься из пыточных еще ниже, в копи, я научился это различать.
-Туг снага шаратта…
-Пракх буубта хош гхаашта.
-Тхрокху!
Орки не видели меня, скрипящие и рычащие голоса расплывались в комарином звоне, который переполнял мою голову. Глаза не могли оторваться от моих же рук, вцепившихся в кирку. Клочья кожи, серое, кроваво-гнилостное, черные обломанные ногти. Но вот взгляд мой скользнул вниз. Я привык, что под ногами что-то чавкает, но только сейчас увидел, что по щиколотку погружен в темную жижу размоченной породы, и под трепещущим светом факела она блестела зеркалом. А в этом зеркале… Череп, обтянутый рваным пергаментом. И это справа.
Слева, будь проклят Удун, розоватое мясо, покрытое глубокими язвами, увенчанное чуть выступающим, наполовину отрезанным и разбухшим, совсем не эльфийским ухом.
Комариный звон унес все мысли, сил хватило только на то, чтобы вытащить ставшее чужим тело из зловонной лужи на груду угля, бессильно рухнуть на него затылком, а потом пришла привычная тьма.
---------- Сообщение добавлено в 13:38 ---------- Предыдущее сообщение было в 13:33 ----------
Эмоция третья. Танец ранней весны. Финмор Вильварин, 501 г. ПЭ, Гондолин.
Не знаю, откуда во мне возникла симпатия к Маэглину. Я не видел его прихода в Город, не видел казни его отца – я встретил его намного позже, на одном из дивных праздников, в самом устье весны. Ветер тогда был теплым и свежим, но весна для меня всегда пахнет тревожно: все меняется вокруг, все пробуждается и начинает жить так бурно и неистово, что тебе самому надо куда-то бежать, что-то делать, участвуя во всеобщем столпотворении природы.
Лес вокруг Гондолина полнился звуками после долгого зимнего молчания, и в минуты особой весенней радости, прислушавшись, понимаешь, что все сущее борется за свое существование, ловко пожирает друг друга и выбивает себе право на оставление потомства. Мир жесток, и весной – особенно.
Я был в толпе танцующих. Ах, разноцветные одежды, летящие волны, отблески чужих улыбок в твоих глазах! Сверкающий дождь расшитых хрусталем плащей, темное золото волос с зелеными лентами, багряные расцветающие накидки! В сердце разноцветья танцевал я, когда черным клином вошли в наши ряды танцоры дома Крота. Сперва они хмурились – это было частью весеннего маскарада, так под самыми раскидистыми деревьями, в глубоких оврагах, под навесами скал даже в теплый, пахнущий травой, день лежат последние бастионы снега. Но потом улыбки были всюду, где бы я не видел, и весна наступила на самом деле: мы чувствовали ее с каждым вздохом и взглядом.
А потом я - запах тревоги, такой близкий, весенний, запах беспокойный и вызывающий озноб, неотвратимо следующий за ранним мартом. Князь Маэглин был темен в окружающем его пестром хороводе летящего безумства, как умершее в холода дерево. Но его уверенность и натянутая, как тетива, нервозность удивили меня. Я боялся бы дотронуться до него – стоит задеть, и загудит от напряжения воздух.
Двигаясь легко и точно, князь дома Крота смотрел в одну сторону, откуда раздавался самый громкий перезвон смеющихся голосов. Не понимаю, как мог кто-то продолжать жить и дышать весной, находясь на линии его взгляда. Особенно госпожа Идриль.
Почему я смотрел на него, не отрываясь? Изначально мне требовалось разнообразие. Я увидел ту несхожесть, которая всегда притягивает к себе. Так, устав от тепла, от удобства и собственной непогрешимости, уходят в лес, чтобы остаться один на один с собой, почувствовать сосново-игольчатую землю под ногами, шершавый ствол под спиной, ломящий холод горного ручья и ночное одиночество. Я знал, что всегда могу вернуться в свой дом, в тот покой, которого лишает весна. Я думал, что могу.
Мне остается полагать, что дрожь души заразна. Как она передается – по воздуху ли, прикосновением или взглядом - не знаю. Может, сама душа должна быть настроена на легкий лад сумасшествия. Ты веришь, что все нормально, ты любим и любишь, но подкрадывается тянущее, тоскливое, встает за спиной и ласково, холодными пальцами, сжимает твое сердце.
Когда наши взгляды встретились, я думал, что гнева князя не избежать, потому что слишком долго и изучающе я смотрел на него, на его боль и тоску, которая прячется от посторонних, увертывается, ныряет все глубже, чтобы в момент праздника высунуть узкую голову на поверхность и сверкнуть изумрудными змеиными глазками. Но князь Маэглин улыбнулся, и мое сердце, сжавшись, дрогнуло. При первой встрече он подарил мне волю к одиночеству.