[Д. Онихимовская]

Эмоция четвертая. Казнедейская. Палач Мадруз, 513 г. ПЭ, Ангбанд.

Меня зовут Мадруз, я казнедей девятого пыточного зала Тангодрима, и у меня очень нервная работа. Начнем с того, что в моем не мальчишеском возрасте возглавлять девятый зал, по меньшей мере, смешно. Во-вторых, выполнение таких работ, как пытка и казнь, требует не только соответствующего оборудования и большой силы, но также изрядных познаний в анатомии и практического навыка. Ведь в одном случае необходимо причинить допрашиваемому материалу более или менее тяжкие страдания, но при этом не убить его и не лишить способности мыслить и говорить; в другом же - если господином Гортхауэром не было определено никакое отягощение казни — нужно максимально быстро и без лишних мучений умертвить осужденного. А это ж, поди, столько знаний, что голова болит и пухнет. Не говоря уже о вредных производственных факторах, за которые доплаты идут мизерные.

Работа у нас организована так – десять залов отведены под эльфийский материал, ребята с одиннадцатого по шестнадцатый занимаются простым смертным материалом, залы с семнадцатого по девятнадцатый отведены гномам и прочим, кто не входит в категорию «простой смертный», с двадцатого по двадцать третий – нашими же, провинившимися. Очень плохо и с низкими показателями эффективности проходили до введения рабочей реформы совместные пыточные мероприятия. Эльфы видят людей, светлостью по горлышко наливаются, еще и подбадривать их умудряются; люди видят эльфов и крепятся духом, проклятия сыплют, а то и плюются в лицо – короче, одна рабочая неразбериха выходит. С разделением залов и индивидуальным пытательным графиком стало работать получше, грех жаловаться.
Работу казнедей всегда начинает с двадцать третьего зала, еще практически подмастерьем. Там все совсем скучно и не пытательно, так, устрашающие карательные упражнения. Оборудования практически никакого, одни плети. Когда умирает казнедей одного из старших залов, вся цепочка продвигается на одну должность вперед: подмастерье становится мастером двадцать три, двадцать третий переходи в двадцать второй разряд и так далее, заработок соответственный: чем выше, тем больше. Если узнаешь сверхважные сведения, двигаешься на два зала вперед. Не то, что раньше было – соревнование в мастерстве, подлоги разные, скандалы, подкуп… Сейчас начальство придерживается прозрачных схем управления, за что ему вечная Тьма и всяческой удачи.

Я работаю с младшим эльфийским материалом: первый зал занимается правителями, второй наследниками, третий большими военачальниками, четвертый советниками, пятый – советниками советников и так далее. В первых залах работа ответственная, там самые важные государственные тайны крутятся, сам господин Гортхауэр туда заходит на инспекцию. Нет-нет, да и запросят работы и его темные рученьки. Говорят, и Владыка туда спускается, мужики за пивом рассказывали, что видели его тень. Сложное место – первые залы, что ни говори. Слишком уж к начальству близко.

Я бы хотел закончить свою жизнь зале в пятом, в тепле (там печей-то побольше, чем у меня) и с хорошим выходным пособием. Но мой зал девятый, и попадающий ко мне эльфийский материал практически ничего не знает. Хотя оборудование у меня всегда исправное, начищенное, что надо затуплено, что надо – наточено, а что и разогретое на печи стоит. Так что пытаемся пытать, выуживаем помаленечку – вы же представляете себе трудности в работе с эльфийским материалом. Молчат, хрипят, и все «веселье» с ними висельём или рудниками оканчивается. Однако и в моем напряженном графике встречаются по-настоящему смешные моменты.
Года четыре назад приводят ко мне одного из свежих остроухих – взяли его в вылазке к горным хребтам к югу от Тангодрима. На его счет было особое распоряжение – вызнать у него о расположении тайного города Гондолина. Я уж постарался, честь по чести его встретил, сначала погремел инструментами, потом принялся за огранку материала, но все без толку. Приводят его на следующий день, опять работа впустую. Я не спешу, знаю, что с эльфами спешить некуда. Только стараюсь к каждому новому приходу дорогого гостя привнести что-то новенькое в наши беседы. Год подходит к концу – молчит. Иду с отчетом к старшему гильдии из первого зала, говорю, что пора бы уже в рудники его, чего я зря щипцы порчу. А он в хохот.
- Ты, - говорит, - слушай сюда. Мы про расположение Гондолина уже месяцев девять знаем. А с твоим материалом господин Гортхауэр вещь придумал. Мы вырываем из него сведения, которые нам давным-давно известны. Таким образом, его стойкость тупа и бессмысленна. Он страдает по городу, который скоро будет уничтожен.
- Так мне что, продолжать его пытать, или чего? – спрашиваю.
- Отдавай его подмастерьям двадцать третьей пещеры, пусть молодежь учиться.
- Но мне ж мой зал для работы нужен?
- Ну, переведи тогда в рудники, пусть два раза в десять дней ребята до туда бегают, ноги молодые разминают. Кто ж им во второй десятке залов эльфа-то живого покажет? Только предупреди, чтобы, как заговорит, господину Гортхауэру скажут! Он порадуется.
- Да, Правой руке Владыки не занимать мудрости и любви к веселым шуткам!
С тех пор года четыре прошло, а он все молчит. Уже и пацаны азарт потеряли, ходят в рудники, как на работу. Собаки они все-таки, эти эльфы!

---------- Сообщение добавлено в 21:38 ---------- Предыдущее сообщение было в 21:38 ----------

Действие пятое. О том, как хорошо быть мертвым. Финмор Вильварин, между 509 и 518 гг. ПЭ, Ангбанд.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Наверное, это волны закатного океана ласкают феа, вверх-вниз, вверх-вниз, и с каждой волной все ближе и ближе чертоги Мандоса. Лучи солнца нежно гладят кожу лица, рисуют лепестки мэллорна на веках, им совсем не противно: та роа, искореженная Врагом и пламенем, отброшена, как рваный плащ. Никакой сырости, воздух свежий и хрустящий, только пахнет почему-то не морской солью, а сосновыми иголками и снегом.
Снег. Холодно. Настоящий мороз, не мерзкий холодок шахт, а морозец ясного весеннего утра в горах. Лишь почти по-летнему яркие лучи солнца намекают, что в остальном мире, не вздернутом на ржавые пики стальных гор, наступила весна. И почему так болят руки и ноги, как будто на них снова защелкнулись тесные кандалы черной стали? Откуда вообще у феа руки и ноги? Открыть глаза: свет, много света, это чувствуется даже сквозь веки, но открыть их не получается, кажется, к каждой из них привязан ствол вековой сосны, залитый собственной смолой, крепко прилипший к породившему его серому камню неприступных скал.
- Думп мааткуу!

В такой прекрасный, почти не чем не омраченный сон, ворвалось скрипение орочьей речи. Очередная волна, казалось, забросила меня к самому небу, кандалы исчезли. Я лечу! С каждым мигом воздух вокруг становился все плотнее, казалось, сейчас я просто улягусь на нем, как на лучшей из перин, но с каждым мигом меня в эту перину и вжимало все сильнее. Воздух забивался в рот, выворачивал ноздри и губы, рвал веки. Глаза, наконец, распахнулись. В них ворвалось сияние снега, голубизна неба, сумрачность гранита, которая вобрала в себя все цвета камня - надо лишь присмотреться. Весь мир. Но всего на мгновенье. И снова тьма.
Боль. Она пронизывает всё. Тело, кажется, стало кувшином, наполненным болью. Но боль имеет не меньше оттенков, чем тьма, я знаю, меня долго и хорошо учили, лучшие мастера. Вот и сейчас каплей расплавленного металла она стекается к левой, несчастной ноге. Остальное тело наполнено лишь её туманом, тошнотворно-розовыми испарениями боли. Это можно терпеть, это не мешает думать и почти не мешает действовать, ведь роа - лишь покров для феа. Медленно и осторожно разлеплю веки, теперь я понимаю, что мешало мне: это не смола, это кровь.
Трупы. Сотни, если не тысячи трупов вокруг, большинство из них изрядно поедено, многие вообще лишены плоти, но уцелевших достаточно, что бы понять – здесь все народы Средиземья, эльфы и гномы, люди всех земель, орки и тролли. Здесь были все. Судя по состоянию костей, лежащих в основании братской могилы, это кладбище пополнялось не первую сотню лет. А высоко вверху, на белоснежном саване горы, зияла тьмой прореха пещеры. На самом её краю виднелись два крошечных, не больше мухи, пятна орочьих тел. Мои могильщики, почетный эскорт. Думаю, прах моего прадеда взвился смерчем в своей урне в этот миг.

Ладно, хватит оттягивать неизбежное. Я опустил взгляд на собственное тело. В лучах восходящего солнца оно не казалось столь ужасным, как в пещере. Да, кожу покрывали разводы черной угольной пыли и чего-то желто-зеленого, но о происхождении этого вещества я решил не задумываться. Да, руки в лопнувших пузырях мозолей, ногти сорваны до крови и забиты все той же угольной пылью. Сын сестры моей матери, думается, нашел бы здесь повод для самоубийства. Но ничего общего с тем чудовищем, которое предстало передо мной в шахтной луже в неверном свете факелов, ничего, с чем бы не справилась горячая ванна и долгий отдых.
Но, когда мой взгляд опустился, я понял, что надеяться на это нельзя. С левой ногой, ставшей излюбленным домом боли в моей роа, все было плохо. Ссадины, синяки и отёки - это ничего, а вот странный изгиб в верхней трети бедра… Он отнимал надежду не только на лёгкий эльфийский бег, дар великого Манве, но и просто на то, чтобы встать на ноги. А убраться отсюда следовало поскорее, многие трупы были умело и с удовольствием объедены. Сейчас вокруг пусто, но падальщики всегда предпочитали ночь, а к этому времени мне нужно оказаться подальше от их трапезной.

Ущелье открывало лишь два пути даже для здорового, не говоря обо мне. На севере ждала только привычная боль. Поэтому, обдирая кожу, я взгромоздился на локти, и, воззвав к Тулкасу, который из валар более всех знает о страданиях, пополз на юг.

…Боль тянулась за мной хвостом.