[Д. Онихимовская]

Действие десятое. Финмор Вильварин 509 г.П.Э. Окрестности Гондолина. То, что поросло быльем.

Даже у квенди феа не властвует над роа в полной мере. Приготовления к походу утомили меня, хотя утро только занималось. В оправе малахитовых прожилок травы все еще играли в косых лучах солнца бриллианты росы. Весна только вступила в свои права, и поутру еще ощущался морозной хвост уползающей в горы зимы. Я решил немного отдохнуть: в путь тронусь, когда солнце подсушит дорогу. Выбрал самый южный, успевший высохнуть валун и сел на его крепкий округлый панцирь, привалился спиной к сосновому стволу в тщетной надежде ощутить ток весенних соков под киноварной корой и слегка смежил веки. Мои мысли скользнули к началу иного похода, похода изменившего мою жизнь, похода в никуда.
Тогда, после утонченного, как и подобает произведению выходца из дома арфы, сатирического спектакля, столь благосклонно воспринятого единственной, но наиважнейшей зрительницей, мне было все равно куда идти - в Аман, в Оссирианд, да хоть в Тангодрим. Бойтесь своих желаний, особенно мимолетных: по воле Исказившего именно они сбываются чаще всего.
Предложения Тано (формального приятия в ученики между нами не было, но я уже многие недели называл Князя в душе именно так) придало моей жизни хоть какой-то смыл и направление, хотя бы в ближайшее время. Я долго думал, как снарядиться приличествующим образом. С одной стороны, в бой достойно идти в цветах и доспехах своего дома, и конечно они у меня были, когда наставники признали что я готов встать в линию строя дома Небесной Дуги и разделить с его воинами песнь стрел, отец преподнёс мне полный комплект. Конечно, это не гвардейский доспех королевского дома, где мифрила не меньше, чем стали, но щит голубел чистыми небесами, и в центре искрилась наша радуга семи самоцветов, а звезда шлема пылала надо лбом, подобно третьему глазу, видящему неведомое.
С другой стороны, эти вылазки Королем не санкционированы, по крайне мере официально, хотя все конечно догадываться, почему кузни Ондолиндэ не остановились по сию пору.
Так имею ли я право вмешивать Дом в свои личные сумасбродства? Кроме того, как оказалось, меня считают тенью Маэглина - что ж, пусть будет так. Я нашел свой старый, еще тренировочный щит, и на скорую руку обтянул его черным шелком, многоцветная радуга саадака так же скрылась под тканью цвета ночи, доспехи были не в чести в нашем доме, а в повседневной одежде в последнее время я и так предпочитал цвета мглы и пепла. Закинув мешок с лембасами и мирувором за плечи, я отправился к месту сбора у последних Стальных врат Города. Увидев отряд Тано, я возрадовался своему решению: в цветах Радуги среди этих суровых ветеранов, единственным украшением которых была угольная полоса кротиного меха на круглых шишаках без плюмажа, я бы выглядел пестрой канарейкой, залетевшей в стаю воронов.
Странно было пробираться по знакомым с детства улицам родного города во тьме, опасаясь патрулей, словно орочий лазутчик, пришедший за знанием для своего Властелина. Конечно, никто не посмел бы задержать прославленного ветерана Нирнаэт Арноэдиад и князя одного из Великих Домов, но зачем ставить патрульных в неудобное положение и, главное, беспокоить Короля.
Мифриловый лик луны еще не пролил серебро слёз на скалы музыки вод, а наша черная десятка уже покинула стены Гондолина. Летящим волчьим шагом, которым опытный ходок на дневном переходе обгоняет скаковую лошадь, мы двинулись к окружным горам, стальной короной венчающим долину Ондолиндэ. Эта гранитная твердыня была создана во времена, когда Деревья были маленькими, песнью Валар, и уже сотни лет хранила покой града Тургона. На другой день мы пересекли их.
Теперь наш путь лежал по землям, уже затронутым мрачной тенью и отравленным взглядом Врага. Опасность могла таиться за каждым камнем. Однако это почти не повлияло на Князя и его Кротов: все так же каждый вечер зажигались костры, лился в простые походные кубки чеканного серебра мирувор, лютни, настроенные на целую октаву ниже, чем принято в Долине, подпевали глухим голосам воинов. На шероховатую вязь затейливых аккордов ложились угловатые, будто вырубленные двойной секирой, строки рун, повествовавших о былых походах, победах и поражениях. Здесь не пели песен о том, как ветер треплет радугу сотен шелковых флагов, а лучи восходящего солнца дробятся на несчетные тысячи бликов в самоцветах доспехов и слепят врага. Здесь пели о боли, крови и дружбе, о той войне, о которой молчат, о которой не рассказывают внукам за вечерним стаканчиком вина, глядя, как закат золотит крону родового мэллорна. Это были слезы о войне, которой не хвастают юным девам, желая полюбоваться на влажный жемчуг зубов в их распахнутых от удивления ртах. Об этой войне вспоминают лишь те, кто сумел выжить, и только в те редкие мгновения, когда оказываться среди своих, когда воспоминания с кровью сдирают повязки со старых ран души, а мирувор смывает с них ороговевшие, казалось бы недвижимые корки засохшей крови. Я был горд тем, что меня сочли достойным слышать это. Но и в такие минуты не меньше пятой части отряда, пренебрегая скромным уютом полевого лагеря, паучьим шелком походной палатки и лебяжьим пухом спального мешка рассредоточивались вокруг лагеря, редким, но прочным бреднем секретов охранения.
Наш поиск затягивался, все ближние жилы давно разработаны, а серый волк войны продолжает неуемно жрать свой стальной хлеб, с каждым разом Тано был вынужден уходить все дальше и дальше он Скрытого Утеса, и все ближе и ближе к Ангбанду. На этот раз мы продвинулись так далеко, что даже Кроты стали роптать: в конце концов, руду можно поискать и в другом конце Беллирианда. Князь и сам понимал, что идти дальше на север бессмысленно и небезопасно, и после сегодняшней ночевки мы решили повернуть обратно, на юг, к дому, ведь это не последний поход. Тогда мы все верили в это.
Песнь осени мира
С паденьем листа ясеня битвы
Стала чиста.

---------- Сообщение добавлено в 16:44 ---------- Предыдущее сообщение было в 16:43 ----------

Действие одиннадцатое. Финмор Вильварин 509 г. П.Э. Окрестности Гондолина. Как пляшут Кроты.

Когда солнце посеребрило клинки вершин Окружных гор, мы не торопясь сворачивали лагерь, и нам казалось, что после принятого вчера решения о возвращении торопится уже некуда: видимо, в Гондолине не только меня никто особо не ждал. Кроты неспешно и печально сворачивали палатки, упаковывали заплечные мешки и доедали зажаренные вчера на вертеле косульи окорока.
В этот момент справа раздалось тройное уханье филина, внезапно прервавшееся влажным хрипом. Кого-нибудь мог бы удивит крик в это время, но мои соратники, напротив, казалось, ожидали его. Лагерь зашевелился, подобно разворошенному муравейнику, мешки и палатки полетели в стороны, зато в руках будто бы из воздуха материализовались двойные секиры черной стали, чьи хищные, узкие лезвия отливали опасной, темной и густой синевой грозовой тучи. Лишь князь изменил традиционному оружию своего Дома. В его правой руке со скоростью вспышки молнии возник известный всему Гондолину меч Ангуирэл, невольное наследство проклятого отца. Говорят, когда Эол ковал этот клинок, то его ненависть к убийцам родни грела метеоритное железо не менее, чем огонь горна. Этот меч был совсем не похож на обычные короткие, чуть изогнутые узкие клинки, предпочитаемые синдар, не был он похож и на мечи нолдор, прямые, яркие и ранящие острой гранью, как и их дела. Это была тяжелая, длинная - почти в четыре локтя, и широкая, в добрую ладонь в основании, полоса небесного металла, изогнувшаяся под тяжестью гнева ковавшего её, и почерневшая от произносимых им слов горя. Рукоять в добрую четверть длинны клинка обтягивала полоса черной кожи, о происхождении которой никто не мог сказать чего-либо определенного, позволяла разместить обе ладони (даже Князь не смог бы управится с этим клинком одной рукой).
За время, достаточное лишь для того, что бы смежить веки, на поляне образовался компактный, плотный стальной клин, острием Князя направленный в ту сторону, откуда слышался сигнал тревоги. Я оказался несколько в стороне, кроме того, я был единственным, выхватившим не клинок, а лук, (и, кажется, единственным, у кого он вообще был), и чьи латы ограничивались шлемом и весящим на спине щитом. Поэтому занять позицию за спинами латников я не счел трусостью: в конце концов, воин Небесной Дуги, способный поднять в воздух двадцать стрел до того, как первая из них поразит противника, не окажется лишним в любом бою.
Вдруг те же сигналы тревоги раздались еще с двух сторон, строй рассыпался и собрался вновь, я оказался в центре ощетинившегося секирами на все четыре стороны света круга.
С трех сторон на поляну вышли три колонны орков, штук по пятьдесят каждая: обычно эти существа бегают толпами, но сейчас во главе каждой из них шел огромный орк в полном доспехе, и, похоже, эти отряды знали, что такое дисциплина. Каждый из орков-предводителей нес в руках отрубленную голову одного из наших дозорных.
Весь наш строй на минуту окаменел, но головы наших товарищей, полетевшие в нас, словно чудовищные ядра катапульты, в буквальном смысле выбили нас из этого состояния, и в следующую минуту со страшным нечленораздельным ревом орки атаковали.
Я возблагодарил своих наставников – годы, проведенные в учебе, не оказались напрасными, тело само, без участия разума, посылало в набегающую толпу стрелу за стрелой. Пока орки преодолевали тридцать шагов от деревьев, обступивших поляну нашего лагеря, я успел уложить троих. Будто белые хризантемы проросли в левом глазу чудовищной морды каждого из них. А потом бурый прилив накатил на тонкую гематитовую линию нашего строя, я не успел испугаться, как этот волна разлетелась о скалу строя Кротов кровавыми брызгами. Ветераны работали словно какой-то механизм, их похожие на кирки секиры откалывали от орочьей руды тело за телом, но и я был небесполезен в этом бою.
Вдруг те же сигналы тревоги раздались еще с двух сторон, строй рассыпался и собрался вновь, я оказался в центре ощетинившегося секирами на все четыре стороны света круга.
С трех сторон на поляну вышли три колонны орков, штук по пятьдесят каждая: обычно эти существа бегают толпами, но сейчас во главе каждой из них шел огромный орк в полном доспехе, и, похоже, эти отряды знали, что такое дисциплина. Каждый из орков-предводителей нес в руках отрубленную голову одного из наших дозорных.
Весь наш строй на минуту окаменел, но головы наших товарищей, полетевшие в нас, словно чудовищные ядра катапульты, в буквальном смысле выбили нас из этого состояния, и в следующую минуту со страшным нечленораздельным ревом орки атаковали.
Я возблагодарил своих наставников – годы, проведенные в учебе, не оказались напрасными, тело само, без участия разума, посылало в набегающую толпу стрелу за стрелой. Пока орки преодолевали тридцать шагов от деревьев, обступивших поляну нашего лагеря, я успел уложить троих. Будто белые хризантемы проросли в левом глазу чудовищной морды каждого из них. А потом бурый прилив накатил на тонкую гематитовую линию нашего строя, я не успел испугаться, как этот волна разлетелась о скалу строя Кротов кровавыми брызгами. Ветераны работали словно какой-то механизм, их похожие на кирки секиры откалывали от орочьей руды тело за телом, но и я был небесполезен в этом бою. С расстояния в пять локтей не промахнулся бы и гном, но мои наставники не исключали и такого боя, хотя и морщились, показывая приемы для него: по их мнению, если лучнику приходиться стрелять с такого расстояния, то командиры достойны как минимум судьбы Эола. Зато теперь с моего лука за раз веером слетало по три, а то и пять стрел, и часто каждая из них пронзала не одно орочье тело, и азарт битвы захватывал меня.
Тано, казалось, был везде, он скользил вдоль нашего куцего строя, и всегда оказывался там, где он хоть на миг ослабевал. Его меч порхал как крыло ворона и разил как падающая скала, из-под него разлетались даже не тела орков, а их части.

Могучий ураган
Рвет солому мечтаний Врага
Истинный эльда.

Чувствуя поддержку Князя, воины дома, казалось, обретали удвоенные силы: уже добрая треть врагов покрыла своими телами прибрежные леса Ривела, а все мы были все еще живы. Не зря говорят, что ни одна толпа дикарей не прорвет настоящего строя.
Моя рука в пустую мазанула по устью колчана, несмотря на то, что в этот поход я взял двойной запас стрел - он иссяк словно родник в пустынях Востока. Конечно, наш Дом не лучший в рукопашной, особенно в правильном строю, но просто стоять и смотреть на битву было невыносимо. Я перекинул на руку щит, обнажил наш фамильный клинок и двинулся к строю. Двое кротов молча расступились, давая мне место.
Мне далеко до Тано, но и мой меч попробовал орочей крови. Они шли напролом, не задумываясь о защите, и клинок, откованный в кузнях Гондолина, резал вражеские доспехи, словно ветошь. Их тела падали один за другим, будто осенние листья под порывами первого ноябрьского ветра. Но вот рядом появился последний выживший предводитель орков, он рычал, тяжело сипел и пускал слюни. Мелькавшая в его руках дубина, увенчанная волчьим черепом, залитым свинцом, заставляла кротов плясать и уклоняться, и даже их двуручная секира вряд ли пережила бы встречу с нею.
Но у меня-то был щит, весьма неплохой щит мастерских Дома Радуги. Если остановить это мелькание хотя бы на миг, орк обречен. Я чуть выступил вперед и подставил щит под оскал мелькающего черепа. Удар. Щит выдержал. Гондолинская сталь хороша, но моя левая рука просто исчезла, я совсем перестал чувствовать её, и, ничем не придерживаемая, преграда щита склонилась к земле. Следующий удар палицы впечатал мои ребра в мой же позвоночник.
Последнее, что я увидел в этот день – огромная босая орочья ступня, высунувшаяся из наголенника и закрывающая от меня все небо, а последнее что почувствовал – жуткая вонь.