[Д. Онихимовская]

Эмоция двенадцатая. Финмор Вильварин 518г. П.Э. Где-то между Тангодримом и Гондолином. О тщетной гордости. Серый траур.

Там, где смыкаются мои глаза, между светлой полоской пламени и темным покрывалом ночи, я снова встречу тебя, князь мой. Черны твои глаза, и почему так непреклонно насуплены брови? Мне не нужно видеть решетки моей тюрьмы - сквозь неплотно закрытые веки смотрю я на тебя из-за частокола ресниц, и мне не пробраться к тебе. Что ты видишь во мне такого, что нет на твоих устах прежней улыбки, и руки сложены на груди, защищая твою душу? Я помню, как видел тебя наяву в последний раз - помню равномерный и холодный блеск черного металла, пламя горящих глаз, кровь на твоем рукаве. Там, в самой гуще битвы, в темную, звенящую сталью полночь, ты застыл в заколдованном круге моего сердца, как обреченное на вечность насекомое в золоте янтаря. Какое бы время года сейчас не правило бы в Белерианде, ты пленник конца весны и апрельского хитросплетения густых малахитовых трав.
Я научился летать так, как не летали еще дети Эру - стоит только оттолкнуться от холодной громады боли, прыгнуть и раскинуть руки, как я проплываю по волнам своей памяти сквозь время и пространство, и вижу то, чего не могут уже увидеть мои глаза. За всю свою недолгую жизнь, князь, я не покидал пределов Гондолина далее, чем шли мы с тобой. Город был единственным моим бытие и сознанием, и я оторван от него, слеп и наг на наковальнях Тангодрима, и неотвратимый молот Черного Врага дробит мои кости, мое сознание, мою душу. Что останется от меня на этом берегу земли, когда дух покинет плоть, и мы с тобой встретимся в чертогах Мандоса? Сможем ли мы найти утешение в глазах вечной, милостивой и милосердной Ниэнны Плакальщицы? Серыми ее одеждами, добрыми глазами, тихим голосом, открытой предначертанностью судьбы нашей - обретем ли мы покой?
Что сейчас происходит в Сокрытом Городе, Ласточка, любовь моя? Лето ли, и звенят ли мониста на твоей тонкой шее, дрожит ли в танце лазурная брошь? Там, в венке из сумеречной синей горечавки увидел я тебя впервые, и стали слова мои легче опадающих листьев, и душа моя уже не могла покинуть тебя, ходила поодаль стреноженным конем, смотрела неотрывно в лазоревые глаза. В Городе перед дождем так тяжело, что открываются окна, все замерли в тишине перед ударом, и в молчании ждут первого раската грома. Но не мы ли бежали из душных комнат, оставляя за спиной ожидание и трепет, и радостно смеялись, стоя на высоких ступенях Радужной Башни, когда глухо и грозно зарычала разбуженная гроза, и хлестала тонкими плетями белые жаркие камни? Молнии видел я в твоих глазах, любовь моя, огоньки непокорности и страсти горели в них, темным золотом стало легкое золото волос, тронутое дождем. И не мы ли возвращались в свежей ночной прохладе, и пили большими глотками густой влажный воздух, горное вино, терпкую послегрозовую кровь Города? Нет, любовь моя, там меня не было. Я мертв много веков, похоронен под каменными развалами Эред Энгрин, и нет спасения тому, кого ты звала Финмором Вильварином. Когда для меня уже не будет существовать счета годам и боли, темным мотыльком прилечу я к тебе, увижу твои белые одежды, и сгорю в пламени свечей твоих, моя милая.
Мой Гондолин осенью горит, неистовый и ярый, в пламени старых кленов и тополей. На зеркальную гладь каналов опускаются осколку пламени, плывут и сбиваются в платины, в которых застревают мои берестяные кораблики. Там я сижу на мосту с отцом своим, и прекрасен меч на его поясе. Я вижу на ножнах переплетение молодого хмеля, тугие пурпурно-фиолетовые цветы ириса, легкую вязь рун, вплетенную в зеленые побеги. Семь самоцветов горят на темной коже поясной портупеи, и блики их играют на темной осенней воде. Осень в воздухе разлита томная нега умирания, когда живущее готовится к покою достойно и благостно, легко и без боли оставляя грядущее. А потом мой кораблик пересекает запруду из листьев, кренится и падает на бок.
- Время идти домой, Финмор, солнце уже уходит к Западу, - говорит мой отец, и его ладонь так горяча.
- А почему мы не пойдем за солнцем? - разочаровано спрашиваю я.
- Потому что на Западе нас никто не ждет, - тихо говорит сам себе мой отец.
Но все чаще, когда я остаюсь один, без людей и боли, которые ходят рука об руку, я думаю о нашем последнем бое, князь Маэглин. О том, как подобно слаженной машине из самых искусных кузниц Ногрода летели тяжелые двойные секиры, как с темного железа капала темная орочья кровь, как легки были руки воинов дома Крота, когда они приносили быструю смерть. Я вспоминаю, как встал в отлаженный круг, и как не смог стать бесценным винтиком совершенного механизма убийства. С болью думаю я о том, как, подставившись под удар и потеряв равновесие, нарушил черную неприступную стену эльдар, и как по мне, как по мосту, входил вражеский отряд в прорванный круг. Злую судьбу сыграл этот мост в истории Гондолина, ибо из-за меня город лишился величайшего мастера шахт и металлов, князя Маэглина. Я перестаю терзаться душевной мукой, лишь, когда приходит боль физическая. Лучше этой вечной закольцованной пытки не мог придумать верный и неотступный враг мой, Хозяин Железной Твердыни, Моргот Бауглир.

---------- Сообщение добавлено в 16:49 ---------- Предыдущее сообщение было в 16:44 ----------

Действие тринадцатое. Финмор Вильварин 518г. П.Э. Где-то между Тангодримом и Гондолином. Коварные солнца.

Левую щеку обожгло, девятый зал, снова девятый зал. Но нет, в этот раз жара не было, кожу ласкало нежное тепло. Я раскрыл глаза и увидел, что солнце поднялось уже высоко, до зенита ему оставалось пару ладоней, тень веера сосновых ветвей переползла с моего лица на грудь открыв лепестки век мимолетным касаниям пальцев лучей солнца.

Солнечный блик
Мимолетней полета поденки.
Радость проходит.

Короткий сон дал отдых уставшему телу, но душу лишь разбередил. Великим счастьем было вновь увидеть Тано, хоть и не наяву, но я бы предпочел вернуться к какому-либо иному моменту нашей недолгой дружбы. У битвы есть своя красота, хищная, как клюв сокола и темная, как брюхо грозовой тучи, взрезанное тризубым клинком молнии. После Альквалондэ битвы стали темой песен для эльдар, покинувших Аман, не менее любимой, чем сама любовь. И многие из таких песен полны радости. Но память именно этой битвы, которая вернулась в пределы моей феа в безмятежный час под соснами, приносила печаль. Ведь именно она привела меня в залы и шахты Ангбанда и приносила пронзительную недосказанность: я до сих пор не знал, чем закончился тот бой, и что стало с Князем. Было и еще какое-то чувство, оно мучало меня многие годы, пробиваясь сквозь тягостную рутину работ в копях, и даже сквозь яркие вспышки боли пыточного зала, но понять его природу я не смог до сих пор. Да, этот сон явно был не лучшим предзнаменованием для предстоящего пути.
Однако Ондолиндэ и так ждал меня уже десять лет, а, может быть, и кто-то из его жителей ждёт до сих пор: эстель не покидает меня. Но заставлять ждать более предначертанного недостойно перворожденного, не стоит искушать ни малых, ни великих. Еще раз тяжело вздохнув над пролетевшим сквозь феа, подобно стреле, сном, я собрал свою волю в кулак, еще раз извинившись перед Кементари поднял костыль, пристроил его подмышку и двинулся через ручей. Его влага оказалось не хрустальной, а ледяной, но мне после липкого холода копий Тангодрима эта прохлада представлялась живительной. Мелкие, не более ладони, узкие, как стилет, рыбки россыпью прыснули из-под камней, потревоженных моими ставшими неуклюжими в каменных теснинах штолен ногами. После холодка ручья пропитанные золотом солнца изумруды луговой травы казались теплым, и даже сломанная нога испытывала почти чувственное удовольствие от их прикосновений, и я довольно быстро похромал к скрывающемуся в дальней дымке южному лесу.
Часа через полтора, когда чуть более половины пути было уже пройдено, я вдруг осознал, что дышать с каждым шагом становиться всё труднее, будто мозолистые руки казнедея вновь сжимали моё горло, отпуская лишь в последний момент, только что бы я не упал. Но этот спасительный момент наступал все позже и позже, только что бывший таким свежим и бодрящим, воздух болотной глиной застывал в клетке моих ребер, и не хватало никаких усилий, чтобы вытолкнуть его. Я упал на здоровое колено, судорожно вытянув сломанную ногу, оберегая её от новых повреждений, а себя от новой боли.
Мохнатые солнышки одуванчиков приветливо приблизились к моему лицу, выталкивать воздух становилось все труднее, каждый его глоток весил больше, чем полная вагонетка угля, он вырывался из тюрьмы моей груди сквозь сомкнутые створки ворот гортани с болезненным свистом и хрипами. Кроме того, глаза стали заливать слезы, веки набрякли и обвисли, нос был забит колючей ватой, царапающей его нежные внутренности при каждом вдохе, а на его конце повисла мутная унизительная капля.
Слабость швырнула меня с колен на живот, и я пополз, пресмыкаясь, подобно первому дракону Арды. На то, чтобы закинуть костыль за спину и закрепить его, сил дал только долг перед Йаванной: потерять срубленное почти ростком дерево - оскорбление Валы. Каждое прикосновение мягчайшей головки одуванчика жгло, словно раскаленный в горнах Утумно железный прут, направляемый рукой опытного палача, и даже прикосновение к камням, попадавшимся среди корней травы, не причиняло мне такой боли.
Я не помню, как дополз до второго ручья, ограничивавшего луг с юга. Кольца дракона, охватившего мое горло, распались лишь на его лесном берегу, куда я выполз, мокрый и дрожащий. Я медленно приходил в себя, и когда удалось отдышаться, солнце уже касалось западных пиков гор, проливая из распоротой щеки кровь заката на их снега. Дышалось легко, глаза перестали болеть, нос вновь пропускал воздух легко и ритмично, словно вырезанная мастером флейта, отеки спали, и лишь легкое шелушение напоминало о них. Идти дальше не было сил, да и времени, я решил провести ночь на этом гостеприимном берегу, но тут нежный вечерний ветерок игриво сменил манеру своего бега и с пройденного луга до меня донёсся запах цветущих одуванчиков. Горло судорожно сжалось, нос испуганно засвербел.
О, Эру Единый, как глубока проклятая печать, выжженная во мне Ангбандом! Неужели тьма так въелась в сердцевину моего роа, что даже игрушечные солнышки цветов, радостно приветствующие весну, жгут его! Стоит ли хранить сломанную глиняную фигурку, не лучше ли вложить ее в ладони Мандоса, дабы он превратил обломки во что-то вновь стоящее?
Но сколько тогда еще Гондолину придётся ждать меня, и как князь Эгалмот встретит сдавшегося? Препоясав ослабший стан воли этими вопросами, я двинулся к Окружным Горам, в лес и полночь.