[Д. Онихимовская]

Эмоция пятнадцатая. Финмор Вильварин 518 г. П.Э. Гондолин.

Окружные горы строптивы и злонамеренны не только к чужакам. На утесах все еще лежал снег, но солнце вступало в пору расцвета своей весенней всепобеждающей силы, и ручейки талой, обжигающе холодной воды находили себе дорогу в непроходимом нагромождении серого камня. То тут, то там, сквозь серые растрескавшиеся спины базальта пробивались нежные-нежные, такие прозрачно-зеленые травинки, что солнечный луч почти проходил сквозь них. Не смотря на то, что мне оставалось не более пяти часов ходьбы до тайной тропы, ведущей сквозь горное кольцо в город, я до сих пор не чувствовал ни одной живой души вокруг (исключая суетящихся в мартовском накале страстей бурундуков, белок, редких лесных птиц и даже пару горных баранов).
Боюсь, что я изуродован куда более, чем надеялся. Дом Молота Гнева, прибежище переживших плен Тангодрима, пожалуй, не примет меня в братство - к чему им воины с глухой душой? Я представил себе, как вхожу в свой сверкающий белыми стенами, умытый дождями город - хромающий, убогий и душой, и телом, без левого уха, покрытый шрамами, как пятнами ржавчины покрывается меч, долго лежавший под темными водами, и мне стало смешно и грустно. Сколько лет я жил мечтой прикоснуться к твоим родникам и фонтанам, пройти по мощеным белокаменным мостовым и резным мостам, почувствовать запах тепла родного дома, чтобы теперь стыдиться своего уродства! Нет, должно мне входить в город с высоко поднятой головой, потому что молчанием сохранил я честь и достоинство дома Небесной Дуги, посрамив палачей Ангбанда! И мне все равно, каким меня увидит Ласточка, ведь главное, что я... Хорошо, мне не все равно. Но думать об этом я не буду, потому что сейчас время мыслей о светящихся ночных окнах, о зацветающих каштанах с горящими белыми свечами высоких соцветий, о легких облаках колышущихся веток сирени, о восторженно-юных нарциссах в узких вазах в доме моей возлюбленной...
Так, уговаривая себя, я, практически не опираясь на ивовый костыль, шел по подсыхающей горной тропе, и за массивным, опасно нависающим над головой выступом, мне открылся выпестованный в самых длинных и жарких молитвах вид. Долина Тумладен полнилась зеленью от края до края, я слышал пение тысячи родников Амон Гварэта, Дозорного Холма. Высоко в небе трепетали, бились о мартовские ветра флаги наших Домов, белые стены под лучами сверкали так ярко, что мне пришлось закрыть глаза, чтобы не ослепнуть. Я видел разноцветие одежд, слышал ласковые слова языка, болью отражавшиеся в моем сердце, я чувствовал столпотворение на городских улицах - все кружились в солнечном танце, спешили поймать волосами теплый ветер, взлететь в мыслях высоко в голубое, топазовое небо, рассыпаться миллионом колокольчиков веселого смеха и снять с души тяжкий груз зимних снегов. Я чувствовал, что возвращаюсь домой, и мой край рад мне, потерянному и слабому.
Я должен был это чувствовать. Все те восторженные прыжки бьющейся в моего грудной клетки души, тот простор счастливого полета свободы и любви. Я так долго ждал этого момента, что почти увидел свое возвращение. Но все, к чему я прикасался сердцем, обратилось в прах. Долина Тумладен встретила меня черной выжженной землей, обгорелыми деревьями и белыми костями. Ветер перебрасывал в прозрачных ладонях тряпки, бывшие гордыми знаменами. Стояла звенящая тишина, какая может быть только в разрушенном опустевшем городе. Тысячи родников звенели, дробясь о камни и брошенные, разрубленные шлемы. Гондолин встретил меня распростертыми черно-белыми крыльями разрушенных стен. Я узнавал запахи, брошенные мне в лицо колючим северным ветром. Привычные, ставшие родными запахи скорби, боли и отчаяния. Там, и внизу, в долине, и за точеными камнями города, лежала, смотря в высокое весеннее небо, прекрасная, гладкая и сытая, такая скорая на решения, смерть. Хотелось кричать, но вместо крика из груди вырывалась клокотание, хрипы и свисты. Мне не хватало дыхания. Я сел на холодные валуны, уперся в них руками, и открытым ртом ловил воздух, пока темнота в глазах не сменилась слезами. Когда приступ прошел, я долго лежал на камнях, скрючившись и подтянув ноги к подбородку. Меня ждали в моем Городе. Меня ждали тысячи мертвых. Пора было спускаться в долину.
Я никогда не видел мертвых эльфов. Холодных белых лиц, твердых, как кости, и легких, как сухое дерево, тел, тусклых волос и закатившихся белых глаз. Зато после семи дней, проведенных в мертвом городе, я могу считать себя настоящим мастером похоронного дела. Долина была усеяна костями - крупными, широкими и желтоватыми оркскими, тонкими и рассыпающимися людскими. Мне мало что запомнилось из тех дней, только много мертвого белого цвета и сожженного черного. Жизнь невозможно остановить, весна бушевала всюду - желтоголовая, с опушенными до белой войлочности листьями, пробивалась сквозь грудные клетки мать-и-мачеха; по-паучьи растопырив зеленые лапки, тянулась сквозь волчий череп белоцветная пастушья сумка; горными хрусталиками качался на ветру у брошенного меча весенний первоцвет. Красными капельками крови пылал полевой очный цвет, храбрый маленький пятилистник. Но костей было так много, что травы стыдливо прятались в них.
Тела эльдар, к моему горю, не ушли в прах: эльфы не превращаются в сытный земной перегной. В окостенелых мумиях без труда узнавал я знакомые черты друзей и соседей, невольных знакомцев по лучным турнирам, веселых городских певунов, легконогих сумасбродных танцоров. Но что хуже - я видел их засохшие, не тронутые червями раны, вываливающиеся из глубин внутренние органы - черные от застывшей крови, сухие от горных ветров и твердые, как искусно вырезанные из камня. Целый мир прекрасных статуй встречал меня - прислоненные к деревьям или лежащие на траве, с обломанными стрелами в лице, груди, спине, с длинными улыбками рассеченных животов.
Не так страшен был мой поход по долине, как то, что ждало за городской стеной. Стены были исписаны нашей кровью, на весторне и темном наречии рассказывали они о веселых и славных событиях времени падения Гондолина. Часть надписей сопровождалась рисунками, по которым я легко нашел дом, в каждом окне которого висели женщины на собственных длинных волосах. На городских воротах золотыми трубами были прибиты герольды; на Сумеречной площади, где были самые густые и тенистые аллеи, варгов любовно кормили детьми моего народа, и под домами, куда не могли забраться очищающие слезы дождя, лежали тела недоеденных и уползших из кровавой бойни. Я не плакал, потому что слез не было. В конце дня глаза страшно болели - я забывал моргать, и влага не омывала моих роговиц. Я ходил целый день, завороженно и тупо рассматривая то, что случилось с моим городом. Не было дома, не обагренного кровью, не было улицы, где не лежали бы сухие, легкие и обгоревшие, как осенние листья, тела, не было не обуглившейся стены.
Не помню, где и когда я потерял костыль, он был мне и не нужен. Я не замечал ни боли, ни пришедшего с вечерней дымкой холода. Я знал, что должен был сделать - и машинально мародерствовал, снимая сапоги и рубахи с погибших воинов. Чтобы выполнить свой обет, мне требовалось быть в рабочем состоянии, и раб со стажем внутри меня знал, как правильно подготовиться. На четырех малых площадях города и на единой общей, бывшей местом праздников и военных сборов, я сложил погребальные костры. Я начал сбор искалеченных тел с севера, маниакально прочесывал территорию, чтобы не обидеть ни одного павшего, обходил дома. Красными от бессонницы и боли глазами я обводил тесные улочки, искал под мостами, поднимался на городские стены, и хромота не мешала мне. Чувства умерли вместе с Гондолином, остались только однообразные механические движения, к которым я привык в долгих гостях в Тангодриме.