[Д. Онихимовская]

За эти семь дней я сорвался лишь дважды, падал на отгоревшие белые камни, крутился, как пес, в черной пыли, расцарапывая лицо в кровь ногтями, чтобы пережить боль в душе. Первый раз - когда носил невесомые и обглоданные детские трупы, с волосами, слипшимися от крови, с торчащими тоненькими белыми косточками и застывшими в крике ртами. Я брал их сразу по двое, укачивал, убаюкивал, омывал лица в прозрачных водах бессчетных каналов Гондолина. Я не мог сжечь их просто так, пришлось идти и собирать ярко-желтые пушистые солнышки горицвета, и вкладывать мертвым в крепко сжатые руки. У кого не было рук, тому я клал цветы на грудь, и ярко сверкали в темном внутреннем месиве веселые добрые цветы. Сухой ароматный травостой, собранный мной по листику в разных домах города, я добавил в каждый из пяти поминальных костров, и дым, летевший в небо, пах совсем не так, как горящая когда-то под факелом моя собственная живая плоть.
Второй раз я задыхался на площади у фонтана, где последний раз видел свою Ласточку. Я входил на нее в конце второго дня пребывания в городе мертвых статуй, и ноги сами подгибались подо мной. На площади было совсем не много убитых, среди них Ее не было. Дома были украшены яркими рваными флагами, ветер перебирал их, сонный и умиротворенный теплом весеннего вечера. На круглых пузатых камешках мостовой играли солнечные зайчики, отражаясь от глянцевито поблескивающих закатившихся глаз. В середине площади стоял длинный стол, покрытый черной тканью с золотыми и серебряными кисточками по краям. Стол валялся на боку, в него вошло несколько черноперых оркских стрел. На скатерти был вышит узор из маленьких белых ласточек. Вокруг стола разлетелись разноцветные фонарики. Я машинально обошел стол, из-под его толстого дубового бока выглядывал уголок свитка. Стол пришлось поднимать, свиток был сильно поврежден водой и грозил рассыпаться в прах в моих руках. Напрягая глаза, щурясь и протирая их, я прочитал о прекрасной церемонии бракосочетания, подписанной рукой новобрачных, их семей и Домов. Дома Ласточки и Арфы вступают в многообещающий союз двух любящих сердец. Тулиндо и сын сестры моей матери, одаренный поэт Лоссариэль Алькваним, Белый Лебедь. Я сел на край стола и долго-долго смотрел на заходящее солнце, ловя воздух непослушными губами, пока красный шар не отпечатался на моих веках.
Когда пять костров запылали в черно-белом городе, я понял, что потерял все, что имел.

Темной тропою, мертвой землею,
В трудное время пришлось мне пройти.
Стану ль собою, сердце открою
На почерневшем от горя пути?

Там, где размыты у жизни границы,
Где теснота, темнота, тишина,
Там ли летит моя бедная птица,
Легкая птица, чужая жена?

Я уходил из Гондолина в тяжелой, горящей за моей спиной тишине. Вечерело, лиловые сумерки смешивались с сизой гарью, и внутри, за разрушенной городской стеной, разбухала и ширилась дымовая завеса. В моей голове совсем не было мыслей - лишь всеобъемлющая пустота. Я представлял ее себе как темную, тусклую, жирно пузырящуюся поверхность болота. Она засасывала мои чувства, мысли, всего меня, оставляя пустую телесную оболочку, одиноко бредущую неизвестно куда с мертвых руин. А я бултыхался на дне, безглазый и безголосый, впустую раскрывая рот, силясь выкричать себя на поверхность. Все вокруг было абсолютной бессмыслицей - весна и травы, вымытые дождями ломкие кости, горящие тела тех, кого я любил. Цвета стирались, и с каждым моим шагом я погружался в серые тени. Я знаю о смерти больше, чем можно себе представить. Одиночество - это состояние между любовью и пустотой, кусок блеклой материи, наброшенной на мое сердце.
Чужой плащ спадал с плеч - золотая застежка была вырвана с корнем, остроглазая темная армия не пропустила ничего блестящего. Я закутался в него, как когда-то в детстве, в декабре, кутался утром в одеяло, чтобы подбежать, едва проснувшись, к окну, и посмотреть на первый зимний снег. Его крупные хлопья падали на головы прохожих, на башни и мостовые, таяли под легкими еще сапогами, опускались на воду фонтанов и узких каналов, чтобы навсегда исчезнуть. Я стоял на выхолодившемся за ночь полу своей комнаты, светло-серой в идущем стеной снеге, заворожено глядя в эту пелену, делающую весь мир волшебным и далеким, как картинка из предутреннего сна. А потом теплые объятия возвращали меня в мир, где не бывает рук, нежнее материнских, и я смотрел из-под одеяла, закутавшись до самого носа, на армию крохотных небесных воинов, опустившуюся, чтобы завоевать землю.
Когда совсем стемнело, я понял, что больше не ступлю ни шагу. Я практически не спал в течение этой невыносимой недели, и увечная нога снова подводила меня, отказываясь сгибаться. Недалеко дробился о камни один из звонкоголосых родников Амон Гварэта, я слышал его ласковый зов - вместе с водой утекают во Внешнее Море горести и страхи, оставляя в сердце только неумолчный перезвон холодных струй. Шум воды приближался, я видел свет первых звезд, отражающихся в водной глади, как от в спешке брошенных драгоценных камней. Там, у самой кромки крохотного горного озерца, на блестящих от легких капель водопадика камнях, я увидел князя Маэглина.
Он лежал на спине, весь в черном и сером, как и любил, широко раскинув обе руки в стороны. На нем не было ран от меча, огня или стрел, но на голове зияла глубокая дыра с осадненными краями, волосы слиплись и были тяжелы от крови. Кольчуга была разорвана, из серебристого металла торчали узкие ребра. Кисти его рук были покрыты длинными ссадинами, но левая крепко сжимала хищный отцовский меч. Проклятие Эола Темного сбылось: его сын умер, разбившись об острые камни Сторожевого Холма. Я сел и закрыл лицо руками.
Когда темнота перед моими глазами рассеялась, и мысли обрели такую кристальную ясность, которой у меня не было с момента пленения, я четко знал, что мне делать дальше. Я осторожно снял легкое сухое тело с камня и перенес его ближе к роднику: там его легче было подготовить к похоронам. Краем плаща я стирал потеки крови с лица и рук моего князя, мыл и расчесывал черные волосы, чтобы там не было кровяных сгустков, закрыл белесые глаза. Затем, при свете неестественно яркой луны ножом и руками копал глубокую могилу у самого истока родника, в каменистой неподатливой почве. Когда до рассвета оставалось не более четырех часов, я сел, привалившись спиной к валуну, положил голову князя себе на колени, укутал его плащом, рукой прикрыл его страшную рану и закрыл глаза. Я должен был попрощаться.
В наш последний вечер перед пленом была особенная погода. Солнце было теплым и огромным, и трава вспыхивала золотом в его заходящих косых лучах. Мы сидели у края обрыва, в нескольких часах пути от бурного и злого Ривиля, и смотрели на закат. Красное, желтое, оранжевое и розовое безумие творилось над нашими головами, смешивались цвета в мягком перетекании, небо было подожжено и горело так, как горело лишь в Весну Арды. Князь Маэглин сидел с запрокинутым к небу лицом и неустанно смотрел за высоким пожарищем.
- Хватит предаваться печали, Вильварин, - улыбаясь, сказал он, обращаясь ко мне, - Она обязательно будет с тобой, и весна будет вечной, и любовь никогда не иссякнет, потому что глубоко уходят родники, питающие ее. И эта вылазка - тоже не последняя, я обещаю брать тебя с собой, так что перестань отпугивать западный ветер своими холодными мыслями.
С этими словами он откинулся на спину в мягкую невысокую траву и положил руки за голову.
- Что за ключ я нашелся сегодня в придорожном орешнике, что уста князя открылись, и кованые ворота поддались без труда? - с изумлением спросил я.
- Сам того не знаю, мой юный друг, - лукаво улыбнулся он мне в ответ, - Наверное, сегодня именно тот день и именно тот час, когда клетка раскрывается, прежде чем снова захлопнуться, и остро пахнет жизнью в моем невеселом углу. Так что тебе повезло попасть на редчайшее в подлунном мире событие: праздник горящего неба в честь покоя Ломиона угрюмого.
- В таком случае, почему князь не вырвется из клетки, разве не остер его разум, подобный черному мечу, и не ловки ли быстрые мысли?
- Потому что один лишь путь ведет из клетки, подвешенной на натянутой улыбке госпожи Идриль. Как только кончики ее губ опускаются, веревка провисает над бездонной пропастью, и тогда уже нет шансов на спасение канатному плясуну Ломиону, - продолжал улыбаться князь.
- А друзья не могут держать канат натянутым, чтобы вытащить из пропасти своего господина? - волнуясь, спросил я.
- Дело истинных друзей - очистить площадь от ошметков и брызг, Финмор Бабочка. Пока она еще натянуто улыбается, я живу, - холодно ответил Маэглин, поднялся и отошел от края обрыва.
Я остался сидеть, рассматривая закатные волны. Неисповедимы пути Илуватора, и темным пророчеством оказались тогда витиеватые слова князя. Я очищаю камни от черных брызг его кипевшей от страсти крови.
Я посадил над могилой Тано Маэглина выкопанный неподалеку куст шиповника. Теплой весной отряд колючих веток прорвется наружу, и мокрые камни будут обсыпаны белым снегом опавших лепестков, и, разрывая небо, взметнутся ввысь искры красных ягод. Нужно быть очень слабым, чтобы падать так часто, и очень глупым, чтобы вновь подниматься, Финмор Вильварин.